Когда пируют львы. И грянул гром - Уилбур Смит

Шон не выдержал:

– Да отстань ты от меня, оставь меня в покое. Мне надо подумать. Я же ничего не знал!

Он прошмыгнул мимо нее и выскочил в коридор. Слышно было, как с грохотом захлопнулась дверь кабинета. Она так и стояла, не двигаясь, посреди комнаты. Но дыхание постепенно успокоилось, бурные волны злости утихли, и над ними показались черные рифы ненависти. Анна вышла в коридор и направилась к своей спальне. Там она встала перед зеркалом, разглядывая свое отражение.

– Ненавижу. – Она видела, как, шепча это слово, шевелятся ее губы на все еще бледном лице. – Погоди, я у тебя еще кое-что отберу. Гаррик теперь будет не твой, а мой.

Она вынула из прически шпильки, бросила их на пол, и тяжелые волосы упали ей на спину. Обеими руками она смяла их в комок, подняла и яростно спутала. Закусила губу, да так сильно, что почувствовала солоноватый вкус крови во рту.

– Боже, как я его ненавижу, как ненавижу, – шептала она, не обращая внимания на боль.

Обеими руками Анна схватила себя за ворот платья, рванула в стороны и без особого интереса посмотрела в зеркало на свои круглые набухшие соски, уже начинающие темнеть, обещая скорое разрешение от беременности. Она сбросила туфли.

– Ненавижу его.

Она наклонилась и запустила руки под нижние юбки. Сбросила панталоны, переступила через них. Подняла, рванула их пополам и бросила на пол рядом с кроватью. Провела ладонью по туалетному столику; одна из баночек упала на пол и разбилась, пыхнув на нее облаком пудры, и она вдруг почуяла резкий запах пролитых духов. Подойдя к кровати, Анна повалилась на нее. Подтянула колени, нижние юбки съехали вниз, раскрылись, как лепестки цветка, обнажив белоснежные тычинки ног и нижней части тела.

Перед наступлением темноты в дверь кто-то робко постучал.

– Ну что еще? – крикнула она.

– Нкозикази не сказала мне, что готовить на обед, – послышался почтительный голос старого Джозефа.

– Сегодня обеда не будет. Можешь идти к себе, остальные слуги тоже.

– Слушаюсь, нкозикази.

Гаррик вернулся, когда уже было темно. Она слышала, как он стучал деревяшкой по полу веранды.

– Эй! Куда все подевались? – Язык его слегка заплетался; он явно был пьян. – Анна! Анна! Я вернулся!

Последовало недолгое молчание, – видимо, он зажигал лампу. Потом торопливое «тук-тук-тук» протеза по коридору, и снова его встревоженный голос:

– Анна, Анна, где же ты?

Он распахнул дверь и остановился с лампой в руке. Анна отвернулась от света, уткнув лицо в подушку и сгорбившись. Она слышала, как он ставит лампу на туалетный столик, чувствовала, как руки его поправляют ей задранные юбки, прикрывая ее наготу. Она повернулась к нему и увидела на его лице ужас, смешанный с недоумением.

– Анна, дорогая… Что тут произошло?

Вытаращив глаза, он смотрел на ее прикушенную губу, на обнаженную грудь. Недоуменно повернул голову и увидел на полу пузырьки, порванные панталоны. Лицо его окаменело, он снова повернулся к ней:

– Кто тебя обидел?

Анна опустила голову.

– Кто? Скажи, кто это сделал?

Она снова отвернулась и спрятала лицо.

– Дорогая моя, бедняжка… Кто это был? Кто-то из слуг?

– Нет. – Голос ее звучал глухо, она словно задыхалась от стыда.

– Прошу тебя, расскажи мне все, Анна. Что произошло?

Она быстро села и, обхватив его руками, крепко прижалась к его груди. Губы ее оказались у его уха.

– Ты сам знаешь, Гаррик. Ты знаешь, кто это сделал.

– Нет, клянусь, я ничего не знаю. Прошу тебя, скажи мне.

Анна глубоко вздохнула, задержав дыхание на долгий миг. И выдохнула:

– Шон!

Гаррик бился в ее объятиях, как в судороге, кряхтел и хрипел, словно его били.

– Значит, вот оно что, – наконец проговорил он. – Теперь еще и это.

Он снял ее руки со своей шеи и осторожно положил ее на подушки. Подошел к шкафу и, открыв ящик, достал пистолет Уайта.

«Сейчас он пойдет и убьет Шона», – подумала она.

Не глядя на нее, Гаррик вышел из комнаты. Напрягшись всем телом и сжав кулаки вытянутых вдоль тела рук, она ждала. Наконец раздался выстрел, но какой-то глухой, не похожий на настоящий. Тело ее размякло, пальцы разжались, и она тихо заплакала.