Когда пируют львы. И грянул гром - Уилбур Смит

– Но, дорогой, тебе даже нормальной формы не выдали. Выглядишь как-то совсем… уныло.

Кэнди лежала, раскинувшись на широкой кровати, и наблюдала, как Шон одевается. Она придерживалась устоявшихся и весьма определенных взглядов касательно того, что такое настоящая военная форма. Это прежде всего золотые галуны и шнуровка, какая-нибудь звезда – скажем, орден Подвязки на ярком алом фоне.

– А пуговицы? – добавила она. – Да что это за пуговицы? Они у тебя даже не блестят.

– Буры обожают все, что блестит. Прекрасная цель, особенно когда светит солнце, – отозвался Шон, оглядываясь на нее через плечо.

Волосы ее в золотом беспорядке разметались по подушке, а голубой халатик скорее возбуждал наблюдателя, нежели скрывал от него ее прелести. Шон опять торопливо повернулся к зеркалу в человеческий рост и стал причесывать волосы на висках. Их уже слегка тронула седина. А что, очень даже… вполне благородно, подумал он. Вот только нос подкачал. Он взял его двумя пальцами и выпрямил. Вот сейчас прекрасный нос. Он отпустил пальцы, и нос мгновенно вернулся в прежнее положение. Не нос, а черт знает что, крючок какой-то.

– Ну все, я тебя покидаю, – сказал он.

Кэнди сразу вскочила, и смех застыл на ее мелко дрожащих губах.

– Я спущусь с тобой, – сказала она, быстро приводя в порядок халатик.

– Нет.

– Да! У меня для тебя есть прощальный подарок.

Во дворе гостиницы их поджидали четыре толстых мула, впряженные в двухколесную коляску. Кэнди подвела к ней Шона и приподняла брезентовый верх:

– Я подумала, тебе это не помешает.

Чтобы Шон не замерз, она приготовила овчинную куртку, шесть изящных шерстяных одеял, еще одно, стеганое пуховое одеяло, две пуховые подушки, матрас, а также ящик первоклассного французского бренди и ящик шампанского «Вдова Клико». Чтобы Шон, не дай бог, не умер с голоду, его ожидали припасы, тщательнейшим образом упакованные в деревянных ящиках: запеченный в горшочках лосось, земляничное варенье, икра в маленьких стеклянных баночках и разные консервированные деликатесы. Что касается здоровья, тут наличествовал короб с полным набором хирургических инструментов. Чтобы защищаться от злых буров, имелась сабля из толедской стали в отделанных серебром кожаных ножнах, а к ней парочка револьверов системы Кольта в подарочном футляре красного дерева.

– Кэнди… – начал Шон и запнулся. – Прямо не знаю, что и сказать.

Она едва заметно улыбнулась и взяла его под руку:

– У меня есть кое-что еще.

Она кивнула конюху, который мгновенно исчез и тут же вывел из конюшни чистокровного арабского жеребца, спину которого украшало английское охотничье седло.

– Черт меня побери! – ахнул Шон.

Жеребец заплясал, двигаясь боком, и солнце заиграло на его роскошной попоне. Он раздувал огромные розовые ноздри и вращал глазами, потом встал на дыбы, и конюх, не удержавшись на ногах, покатился по земле.

– Кэнди, дорогая моя… – повторял Шон.

– До свидания, Шон, – ответила Кэнди, вытянула губы для поцелуя и, быстро отстранившись, чуть не бегом бросилась обратно в гостиницу.

Пока Саул громко выражал другу поддержку, выбирая при этом далеко не великосветские выражения, Мбежане и конюх с двух сторон держали скакуна за узду, и Шон вскочил в седло. Они отпустили зверя, и Шон принялся усмирять норовистый презент. В конце концов жеребец будто бы покорился седоку, начал выплясывать, перебирая ногами и выгибая шею, и Шон заставил-таки его двинуться в нужном направлении – в сторону йоханнесбургской железнодорожной станции.

Экклс невозмутимо ждал его приближения.

– Какого черта, вахмистр, что вы видите тут смешного?! – крикнул Шон.