Когда пируют львы. И грянул гром - Уилбур Смит

В Претории они прожили пять дней – достаточное время, чтобы купить фургоны и подготовить их к дальнейшему путешествию. Утром шестого дня они выехали на Хантерс-роуд и взяли курс на север. Фургоны ехали один за другим, управляемые зулусами и дюжиной нанятых Шоном новых слуг. За ними следовала пестрая компания как черных, так и белых беспризорных мальчишек, а также бродячих собак. Мужчины кричали им вслед, желая счастливого пути, а с веранд домов, выстроившихся вдоль дороги, махали ручками женщины. Оставив город позади, путники оказались в степной местности, называемой вельдом, и только примерно с дюжину самых отчаянных дворняжек все еще следовали за ними.

В первый день одолели миль пятнадцать. Когда остановились на ночевку у брода через небольшую речку, у Шона болели спина и ноги: он уже больше пяти лет не сидел в седле так долго. Выпили бренди, поели мяса, пожаренного на углях; потом костер постепенно погас, а они продолжали сидеть, глядя в темноту ночи. Небо было похоже на занавес, в который кто-то выстрелил крупной картечью, оставив множество дырок, сквозь которые светились звезды. Голоса слуг гудели, как пчелиный рой, создавая фон, прорезаемый воплями шакалов из темноты. По фургонам путешественники разошлись рано, и грубые одеяла вместо шелковых простынь, жесткие соломенные матрасы нисколько не помешали Шону быстро уснуть.

В путь тронулись ранним утром и оставили позади еще двадцать миль, а на следующий день еще двадцать. Постоянная спешка, быстрое движение вошли у Шона в привычку – он приобрел ее в Рэнде, где жизненно важный смысл имела каждая минута, а день, проведенный впустую, был схож со стихийным бедствием. Эта привычка вошла ему в кровь и плоть, вот и теперь он подгонял свой караван на север так же нетерпеливо, как рабочих в «Глубинных горизонтах», которые врубались в породу, чтобы нащупать жилу. Но как-то утром, когда на рассвете они впрягали быков в фургоны, к нему подошел Мбежане:

– Мы что, опаздываем на свидание, нкози?

– Нет. А в чем дело?

– Когда человек быстро идет, этому есть причина. Вот я и хотел узнать причину, зачем мы спешим.

– Причину? Гм… Причина в том, что… – Шон замолчал, быстро осмотрелся вокруг, словно искал эту самую причину, потом откашлялся и почесал сбоку нос. – Причина в том, что на ночлег надо расположиться вовремя, за час до заката солнца, – резко закончил он и направился к своей лошади.

В этот день они с Даффом оторвались от фургонов на милю, и Шон, вместо того чтобы ехать дальше по дороге или вернуться к каравану, предложил совсем другое:

– Давай-ка подъедем вон к тому холмику. Оставим лошадей внизу и пойдем наверх.

– Зачем это? – спросил Дафф.

– Да ни за чем, просто так. Поехали.

Они стреножили лошадей у подножия холма и по крутому склону полезли вверх, карабкаясь через валуны и пробираясь через кучи поваленных деревьев. Когда добрались до вершины, пот лил с них градом, оба тяжело дышали. Чтобы посидеть, они отыскали местечко в тени, под плоским выступом скалы. Шон протянул Даффу сигару, они закурили и огляделись вокруг: местность внизу раскинулась перед ними как на ладони.

Отсюда хорошо было видно, как широкие луга высотного вельда постепенно переходят в лесистую местность с заросшими кустарником холмами. В низинах виднелись болота, открытые и широкие, как пшеничные поля, внезапно обрывающиеся у подножия холма или окруженные там и сям высокими деревьями. С высоты можно было проследить, как текут подземные реки, – деревья над ними с темно-зеленой листвой возвышались над прочими. Все остальное было окрашено цветом Африки, бурым или коричневым – тысячами разных оттенков бурого и коричневого. Бледно-коричневая трава на красновато-коричневой почве, тянущиеся к небу искривленные шоколадно-коричневые стволы деревьев, шевелящие на ветру массой коричневых листьев. Мерцающие неопределенно-коричневым цветом стада газелей, пасущихся среди деревьев, на выпуклых и скудных склонах коричневых холмов, и коричневая земля, широко и лениво раскинувшаяся на огромных, неизмеримых пространствах, еще не испорченных мышиной возней человека, спокойных и величественных в своей безмятежности.

– Мне кажется, я здесь такой маленький, но и в безопасности, словно меня никто не видит, – сказал Дафф и смущенно засмеялся.

– Понимаю, – отозвался Шон.

В первый раз с тех пор, как они покинули Рэнд, он увидел, что с лица Даффа исчезло напряжение. Они улыбнулись друг другу и прислонились спиной к вертикальной каменной стене. Далеко внизу виднелись стоящие тесным кругом фургоны; быков уже распрягли и пустили щипать траву. Солнце садилось, и тени на земле вытягивались, становясь все длиннее.

Наконец друзья спустились с холма и отыскали своих лошадей. В ту ночь у костра сидели дольше обычного, говорили мало, но между ними снова восстановилось прежнее чувство близости. Словно они открыли новую жилу, богатую, исполненную драгоценными элементами пространства и времени. Здесь этих главных сокровищ бытия человеку хватило бы на дюжину собственных жизней. Простор – чтобы двигаться, ехать все дальше и дальше или стрелять из винтовки. Простор, исполненный солнечным светом и ветром, травами и деревьями, да-да, исполненный, но не наполненный до отказа. И время. Здесь, именно здесь лежит исток времени; подобно спокойной реке, время непрерывно течет и при этом остается неизменным в своем движении – черпай из него сколько хочешь, а оно остается таким же полным. Отмеряют его временами года, но оно ими не ограничивается, ведь лето, которое сейчас уходит и уступает место осени, точно так же пылало тысячу лет назад и будет пылать еще через тысячу. В этом необъятном просторе и бесконечном временно́м потоке любые человеческие усилия кажутся пустыми и тщетными.

С того вечера их жизнь обрела ритм, подчиняющийся ленивому вращению фургонных колес. Глаза Шона, которые прежде были обращены только по ходу движения вперед, теперь обрели способность смотреть вокруг. Каждое утро они с Даффом покидали караван и отправлялись куда-нибудь в сторону, в буш. Иногда весь день промывали песок на берегу какого-нибудь ручья в надежде найти золото или искали слоновьи следы, но чаще всего просто ехали и разговаривали или лежали где-нибудь в укрытии и наблюдали за стадами дичи, которых чем дальше, тем становилось все больше. Убивали они только ради пищи, чтобы хватило прокормиться им самим, зулусам и стае собак, которые не покидали их от самой Претории. Миновали небольшое поселение буров недалеко от Питерсбурга, потом гористую территорию Зутпансберга – она тянулась до самого горизонта, крутые склоны гор с торчащими то здесь, то там высокими скалистыми утесами были покрыты густыми джунглями. У подножия этих гор, рядом с самым северным постоянным поселением белого человека под названием Луис-Тричардт, они провели неделю.