Петербург в царствование Екатерины Великой. Самый умышленный город - Джордж Манро

Впрочем, превращение болот в поля и леса было скорее заслугой Петра и его потомков, чем божьей милостью.

Но контрапунктом к теме светского города в царствование Екатерины возникла одна из радикальнейших религиозных сект в русской истории – скопцы, сознательно избравшие Петербург своим Новым Иерусалимом, священным городом новых детей Израилевых. Последние екатерининские двадцать лет признанный вождь этой наименее просвещённой из сект, Кондратий Селиванов, распространял свою ересь среди купцов, ремесленников, крестьян столицы, выбрав этот город за то, что здесь можно было встретить людей из любых мест европейской части России^[776].

Петербург давал прибежище и юродивым – людям, в средневековой русской традиции известным как «юродивые Христа ради». Самой известной из них при Екатерине была Ксения Блаженная, которую в конце концов Православная Церковь официально причислила к лику святых в 1988 г. Согласно преданию, она начала юродствовать за несколько лет до прихода Екатерины к власти и пережила императрицу на несколько лет. Говорят, что Ксения была очень популярна у простого народа – у торговцев, извозчиков, лавочников, работных Петербургской стороны, где она жила. В городе, который Екатерина превозносила за просвещённость и отсутствие религиозного фанатизма, люди, как издавна повелось на Руси, искали религиозного утешения у блаженной Ксении, о существовании которой Екатерина, наверное, не знала^[777].

То, как Селиванову удавалось не попадаться властям на глаза, а Ксении Блаженной оставаться невидимой для бюрократии, говорит ещё об одной черте Петербурга, противоположной традициям деревенской жизни, – об анонимности, которую давал город. Можно было отправиться туда, чтобы скрыться. И наоборот, тесным деревенским взаимоотношениям в городе не было места. Анонимность проявлялась по-разному. По донесениям полиции, на городских улицах и в водоёмах нередко находили трупы людей, которых никто не разыскивал. Если нельзя было установить личность погибшего по его вещам, а ни друзья, ни родственники не являлись за телом, то чаще всего его отвозили в одну из больниц для анатомических исследований или, что случалось реже, тихо хоронили на кладбище для бедняков и бродяг.

Многие иностранцы, приезжая в Петербург, искали анонимности, чтобы начать жизнь с чистого листа. Как писал приехавший в Петербург в 1757 г. член французского посольства де Л’Опиталя, «нас осадила тьма французов всевозможных оттенков, которые по большей части, побывавши в переделке у парижской полиции, явились заражать собою страны Севера. Мы были удивлены и огорчены, найдя, что у многих знатных господ живут беглецы, банкроты, развратники, и немало женщин такого же рода, которые, по здешнему пристрастию к французам, занимались воспитанием детей значительных лиц; должно быть, что эти отверженцы нашего отечества расселились вплоть до Китая…»^[778].

Европейцы всех мастей знакомились с Россией через петровское «окно в Европу», которое для них становилось «окном в Россию». Возможно, Екатерина огорчалась, когда многие иностранцы, увидав обе столицы, воображали, будто узнали всю Россию. Однако, посещая обе российские столицы, они, по крайней мере, показывали, что на Западе всё больше значения придают России, причём самые благоприятные из их впечатлений обычно относились к Петербургу. Для многих молодых англичан из высшего общества Санкт-Петербург стал одной из остановок в ходе гранд-тура или составной частью заменявшего его Северного тура. Иностранцы – члены Санкт-Петербургской Академии наук, особенно немцы, отправлялись из Петербурга в экспедиции в «Татарию» и Сибирь, а по возвращении издавали научные исследования, существенно пополнявшие европейские знания о России. Другие, как математик Леонард Эйлер, историк Герхард Фридрих Мюллер, статистик Генрих Шторх, добавляли престижа Академии своими многолетними трудами в её стенах и тем самым утверждали Петербург с его растущей известностью в кругу великих городов Европы.