Майя - Ричард Адамс

Лето было в разгаре. На озере Крюк зацвели розовые кувшинки; крошечные соцветия меледы золотистым ковром устлали берега. Журавлиные стаи – вестники весны – уже отправились на север, уступив свои владения цаплям и ибисам. Изумрудно-зеленые стрекозы сновали над залитыми солнцем садами; у подножья Крэндора на лугах паслись волы, мотали головами, отгоняя назойливую мошкару и слепней. В полуденном зное умолкали птичьи голоса, слышались только задорная песенка зяблика и трели дамазинов в зоановой роще. С меликоновых деревьев – в народе их зовут «лживыми красотками» – осыпались яркие лепестки, открывая завязи золотистых ягод, с виду соблазнительных, но несъедобных.

Обитатели верхнего города разъезжались по делам – кто направлялся в свои поместья, кто в тонильданские леса, кто на шелковые рынки в Икет-Йельдашей или к гельтским рудокопам. Пока шерны развлекали многочисленных поклонников, жены богачей навещали приятельниц, лакомились изысканными яствами, нежились в прохладных купальнях под умелыми руками искусных невольниц, разминавших дородные тела, грезили о чужих мужьях и заводили тайных любовников, – впрочем, слуги были хорошо осведомлены обо всех хозяйских изменах. Берега реки Монжу обнажились. Во дворец Баронов на Леопардовом холме посыльные ежедневно доставляли сообщения о положении дел в мятежных провинциях.

В нижний город, через Синие и Лилейные ворота, вздымая клубы пыли, караванщики приводили невольников и пригоняли скот; отряды новобранцев под командой закаленных в боях тризатов выступали в мятежные провинции, откуда возвращались обозы с ранеными; Флейтиль с подмастерьями завершал работу над статуей Аэрты в храмовом квартале; калеки и нищие, почесываясь, сидели в тени; мальчишки-оборванцы таскали фрукты с лотков уличных разносчиков; у Тамарриковых ворот толпились паломники с жертвенными подношениями богам. Лаллок приказал Мегдону, назначенному приказчиком вместо Зуно, отобрать самых красивых невольниц и подготовить их для продажи в верхний город. Оккула не оставляла попыток разузнать, что стало с Геншедом, который, по слухам, сбежал в Терекенальт. Новые хозяева подновили сластную лавку исчезнувшей старухи; золотых и ювелирных дел мастера бойко принимали заказы, а на улице Оружейников кипела работа. Путешественники из дальних стран не подозревали, что за выставленным напоказ имперским достатком и благосостоянием кроется смута, неурядицы и назревающая междоусобная война.

Майя недостатка в поклонниках не испытывала и по-прежнему всем отказывала, хотя с каждым днем это становилось все труднее. Слухи о торгах на баррарзе докатились до провинций. Большинство знатных гостей столицы удовлетворялись тем, что видели прославленную Серрелинду, но встречались и те, кто упрямо надеялся на удачу – негоже такой красавице жить отшельницей.

В особняк Майи у озера приходили бесчисленные воздыхатели. Девять тысяч мельдов никто не предлагал, но многие вручали Огме и Джарвилю записки с обещанием щедрого вознаграждения за один-единственный час со спасительницей империи. Какой-то молодой белишбанец, удрученный тем, что его настойчивые просьбы раз за разом встречали отказ, пронзил себя мечом у ворот особняка – к счастью, не до смерти. Майю засыпали подарками; на письма она не отвечала, принимала цветы и безделушки, но, помня советы Мильвасены, не притрагивалась ни к сластям, ни к прочим лакомствам, ела только то, что готовила для нее Огма, и строго-настрого наказала слугам денег ни у кого не брать. От пылких проявлений народной любви все чаще приходилось защищаться, и по Майиной просьбе к ней приставили еще одного солдата.

Майя стала принимать приглашения на пиры и вечеринки, которые устраивали знаменитые шерны – Неннонира, Отависа, Дифна и другие, – но всякий раз просила предупредить гостей, что спутника на вечер выбирать не намерена.

Разумеется, большинство знатных юношей из верхнего города вместе с Эльвер-ка-Виррионом отправились воевать в Халькон. Майя подружилась с Саргетом, на пиршестве у которого в прошлом году танцевала сенгуэлу. Виноторговец, большой ценитель искусства, разделял Майину любовь к музыке и часто приглашал ее на ужины, где Фордиль не только развлекал гостей своим исполнением, но и объяснял сложное построение той или иной мелодии. На этих вечерах Майя не танцевала, потому что обычно там были и танцовщицы Флелы, и она прекрасно понимала разницу между природной склонностью к танцу и мастерством, отточенным долгими годами упражнений.

И все же Майю неустанно преследовали воспоминания о Зан-Кереле – она считала его своим возлюбленным и не собиралась о нем забывать. На память ей все чаще приходили слова Оккулы о работе и удовольствии. «Что-то слишком много одного и совсем мало другого», – удрученно думала она в те редкие мгновения, когда поддавалась унынию. Сердце свое она отдала только двум мужчинам – и в первый раз совсем девчонкой. Любовь к Таррину не заслуживала восторженных воспоминаний – Майя понимала, что быстро бы в нем разочаровалась; вдобавок девушке свойственно питать теплые чувства к первому мужчине в ее жизни. Именно поэтому она так горевала о его смерти и просыпалась в слезах, когда ей снились выпученные глаза и алый рубец на искривленной шее несчастного Таррина. Разумеется, она и не мечтала выйти за него замуж.