Петровка, 38. Огарева, 6. Противостояние - Юлиан Семенов

В холодной чебуречной, напившись горячего чая, – здесь в горах было студено, не то что в Сухуми, – Костенко надел очки и начал медленно, чуть не по буквам, читать предварительное заключение экспертов и первые допросы, проведенные следователями угро и прокуратуры.

Люди входили и выходили из дощатой, насквозь продуваемой ветром чебуречной; тягуче-медленно визжала дверь, не смазанная ни прошлой осенью, ни нынешней весною; инструкцию, видать, не успели спустить. Костенко хмыкнул: по отношению к Рице надо говорить – «не успели поднять», здесь же горы, а начальство сидит внизу, в Сухуми, на побережье. Смешно: «Сначала поднимите нам инструкцию, а потом мы двери смажем». Как такое перевести на иностранный язык? Не поймут ведь. Даже Салтыкова-Щедрина понять не могут, самого великого нашего писателя, если отсчет начинать с Пушкина, понятное дело. Радищев писал о деле, которое справедливо и вседоступно, Толстой постигал таинство мира, Достоевский конструировал личность, отталкиваясь от общечеловеческих проблем, а Салтыков и Лесков писали о России, потому-то и не знают их на Западе.

…Костенко долго читал описи обнаруженных вещей, первые допросы свидетелей, предварительные заключения экспертов, а потом – каким-то неуловимо-брезгливым жестом – отодвинул от себя папки, поднялся и сказал:

– Это все поверхностно. Тут не за что зацепиться, Серго, пошли еще раз место посмотрим.

…Заинтересовали его лишь две вещи: полусапожки, в которые была обута неизвестная женщина, и кофточка.

Он долго рассматривал этикетку – немецкая фирма, прочесть толком невозможно.

А вот в полусапожках, подняв сгнившую стельку, он увидел следы фабричного клейма: «И р-у-с-а бу-на фа-к».

Костенко обернулся к одному из сыщиков, приехавших вместе с Сухишвили:

– Составьте, пожалуйста, такую телеграмму: «Иркутская обувная фабрика. Срочно сообщите угро МВД СССР полковнику Костенко, когда ваше предприятие начало изготавливать зимние полусапожки, черные, на меху белого цвета, с простроченным рантом и узором типа “снежинки”. Прошу сообщить также, в какие области страны ваша продукция этого типа была отправлена летом – осенью прошлого года до середины октября включительно. В связи с тем, что речь идет об особо опасном преступлении, ответа жду немедленно. Костенко».

– Когда отправлять? – спросил помощник Сухишвили, молоденький, чересчур расторопный лейтенант. – Если срочно, мне надо ехать вниз; здесь отделение связи еще не работает.

– Тогда заодно проявите фотографии сапожек и немедленно отправьте с пилотами в Кокандский угро капитану Урузбаеву для предъявления тетушке Петровой…

– Так и написать – «тетушке Петровой»?

Костенко усмехнулся, покачал головой:

– Молодец…

Он достал записную книжку, заведенную специально для этого дела, пролистал страницы и продиктовал:

– Для предъявления Клавдии Евгеньевне Еремовой, единственной установленной родственнице Анны Кузьминичны Петровой. Пусть Урузбаев спросит: в сапожках ли ее навещала племянница прошлой осенью? Если Клавдия Евгеньевна ответит положительно – можно предъявить фото. В противном случае – не надо, пусть тогда о кофточке поговорит. Кстати, у вас пленка цветная или на черно-белой работаете?

– Пленка цветная, товарищ полковник, но печатаем черно-белые, аппаратура еще не подошла, ждем…

– Эхе-хе, – вздохнул Костенко. – Нет на нас розг. Или кнута… Впрочем, если появится, будем стенать по тому времени, когда пытались уговором, добром и ласкою… Я ведь полгода как завизировал приказ о передаче вам цветной аппаратуры – неужели нельзя быть порасторопнее?

– Можно, товарищ полковник, – ответил лейтенант. – Мы приезжали в Москву, но ваши хозяйственники сказали, что такого рода аппаратуру надо отправлять по-особому, с сопровождением; мы согласились, выделили человека, тот прибыл, но они сказали, что на складе нет материально ответственного – в отпуску. Приехали через месяц, тот человек появился, но ушел в отпуск бухгалтер склада, а без его закорючки тоже ничего не получишь. Мы через месяц снова приехали, но тогда начальник склада ушел на пенсию, нового назначили, а заместитель отказался подписать накладную без того, чтоб вы вторично завизировали, а вы были в командировке, так мы ни с чем и уехали…

– Но ведь заместитель мой был?!

– Он-то подписал, но складской ответил, что для него действительна только ваша подпись.

– Значит, так, – жестко сказал Костенко. – Напишите на мое имя рапорт, приложите билеты, подсчитайте, сколько денег прожили по командировочным в Москве, и передайте полковнику Сухишвили. Он знает, как переслать мне – по служебным каналам, официально. Я взыщу деньги с наших волокитчиков, удержу из их зарплаты и переведу на счет грузинского угрозыска. Но сейчас – не знаю как, любым путем – сделайте, пожалуйста, цветное фото кофточки, она запоминается только в цвете; предлагать для опознания в черно-белом варианте нет смысла.

…Ночью, вернувшись в Сухуми, Костенко прочитал Сухишвили набросок оперативно-розыскного плана.

– Только не перебивай, Серго. Дослушай, а потом вноси предложения, а то я злой, как черт, могу рявкнуть, а ты обидишься и будешь прав, и нам за замирение придется водку пить, а сейчас не до водки.

– Я весь внимание, не пророню ни слова, клянусь матерью.

– Браво, – сказал Костенко, откинулся на спинку кресла, прислушался к шуму моря за окном, смеху курортников и далекой музыке. – Итак, убитой является женщина примерно двадцати восьми – тридцати двух лет. На обнаруженных частях тела следов от ран нет – следовательно, убили ударом в голову…

– Или выстрелом, – не удержался Сухишвили.

– Исключено. Остались бы следы пороха на шее, – сказал Костенко. – Следов изнасилования не обнаружено, девственность нарушена давно. Экспертами изучается возможность пятинедельной беременности. Расчленена острым топором…