Петровка, 38. Огарева, 6. Противостояние - Юлиан Семенов

Генерал читал, помогая себе карандашом, водил по строчкам, иногда карандаш замирал, и Костенко по этому мог определить, на чем споткнулся его шеф.

«Костенко: Товарищ Пастухов, здравствуйте, я беспокою вас в связи с вашей родственницей, Анной…

Пастухов: А в чем дело?

Костенко: Уехала в отпуск и подзадержалась, тетушка ваша волнуется, мы начали поиск.

Пастухов: Эх, Анна, Анна…

Костенко: Вы что-нибудь предполагаете?

Пастухов: Да ничего я не предполагаю, жаль бабу, несчастный человек.

Костенко: У вас много ее фотографий?

Пастухов: Есть.

Костенко: Когда она последний раз присылала вам фото?

Пастухов: Не помню…

Костенко: Она была на этом фото в очках и с короткой стрижкой?

Пастухов: Да.

Костенко: В черненькой кофточке с красными полосками?

Пастухов: Нет, в купальнике…

Костенко: Так она что ж, с моря вам прислала фото? В ноябре?

Пастухов: Да.

Костенко: Она одна на фото или с приятелем?

Пастухов: С каким?

Костенко: Она вам ничего не писала? Имени его не называла?

Пастухов: Нет. Погодите, нет, она что-то писала: мол, Гриша невероятный человек, и, мол, скоро она меня обрадует приятной новостью. Вообще странное письмо. Кто такой этот Гриша?

Костенко: И мы этим заняты, товарищ Пастухов. Раньше она вам о нем не писала?

Пастухов: Писала года четыре назад, мол, познакомилась с прекрасным, надежным, сильным человеком, а потом – как отрезало, ни разу про него не говорила, и вот снова: “Гриша”, “радость”.

Костенко: Говорила? Или писала?

Пастухов: И то, и так. Она прилетала ко мне года три назад в Ригу.

Костенко: Одна?

Пастухов: Одна.

Костенко: Жила у вас?

Пастухов: Нет.

Костенко: Где вы встретились?

Пастухов: В кафе.

Костенко: Она вас просила о чем-то?

Пастухов: Это может быть связано с ее пропажей?

Костенко: Да. Вы понимаете, видимо, мой вопрос?

Пастухов: Да, я понимаю. Но я сказал, чтоб она выбросила это из головы.

Костенко: Она просила вас взять с собою кое-что в рейс и там обменять – я вас верно понимаю?

Пастухов: Верно. Но до этого не дошло. Я сразу отказал…

Костенко: Вы не помните, за соседним столиком, рядом с вами, не сидел мужчина, крепкого кроя, лет пятидесяти?

Пастухов: Да разве сейчас вспомнишь?

Костенко: Очень бы надо. В кафе ее вы пригласили или она?

Пастухов: Конечно, я.

Костенко: Как вы туда добирались? Пешком или на такси?

Пастухов: На такси.

Костенко: Аня вас оставляла, когда вы сели за столик?

Пастухов: Не помню… Погодите, кажется, она уходила… Ну, в туалет, причесаться, губы подмазать…

Костенко: А она потом не просила вас поменяться местами… дует, например, или солнце бьет в глаза?

Пастухов: Погодите, погодите, просила, именно так и сказала: “дует”. У нее ведь сосуды больные, все время кутается…

Костенко: И теплую обувь начинает очень рано носить, еще в сентябре, да?

Пастухов: Шерстяные чулки – во всяком случае. Это с детства у нее, росла в Белоруссии, голод… (он кашлянул, потом добавил иным голосом) то есть… нехватка некоторых высококалорийных продуктов…»

Карандаш генерала замер; Костенко поднял глаза на шефа – тот молча колыхался в кресле от тихого смеха:

– Какова бдительность, а?! Эк он себя ловко поправил… А чего скрывать: до середины пятидесятых годов Беларусь, да и не только она одна, жила впроголодь. Вы очень ловко вели с ним беседу, великолепно, Владислав Николаевич. Но вы пришли с каким-то предложением?

– Пожалуй, правильнее будет дочитать до конца запись радиобеседы, а потом я изложу соображения…

– Я понял вас, – откликнулся генерал. – Но, увы, если понял вас верно, обрадовать ничем не смогу.

И снова его карандаш начал медленно ползать по строчкам.

«Костенко: Товарищ Пастухов, вы не смогли бы из Неаполя подлететь с вашим альбомом в Москву? На день-два.

Пастухов: С радостью. Если на неделю – того лучше, мы будем в Неаполе стоять под загрузкой дней десять. Только как с билетом? Валюты у меня мал… (он резко оборвал себя, поправился) не слишком много…»

Генерал снова заколыхался в кресле:

– Нет, положительно наш Морфлот умеет работать с кадрами. Я, признаться, поначалу решил, что вы попроситесь в Неаполь, и я был бы вынужден вам отказать, потому что, – подражая Пастухову, – валюты у нас, и у нас мал… то есть вовсе нет. Понятно? Я вещи называю своими именами, хотя разделяю ваше желание полюбоваться Везувием.

– Я уже любовался им.

– Когда?

– Три года назад, туристская поездка.

– Я думаю, мы сможем послать в Рим обменный ордер Аэрофлота. Так что с полетом сюда Пастухова проблем не будет. Но он действительно вам нужен? По-моему, вы получили все, что могли. Альбом возьмет аэрофлотец – от Рима до Неаполя три часа езды, никаких сложностей.

– Вы думаете, Пастухов как свидетель исчерпан?

– Дайте дочитать.

«Костенко: Спасибо. Это будет очень важно, если вы прилетите. Можете спросить разрешение у капитана сразу же?

Пастухов: Капитан рядом, он слышит наш разговор.

Костенко: Вы часто виделись с Аней?

Пастухов: Редко.

Костенко: Сколько раз за последние годы?

Пастухов: У тети, на ее семидесятилетии, в Коканде, потом она ко мне прилетала в Ригу, а до этого в Ленинграде. Когда она защитила диплом, я к ней приехал – хоть один свой человек.

Костенко: Она вам жаловалась на одиночество?

Пастухов: Мы не были так близки…

Костенко: А ее друзей вы знаете?

Пастухов: У нее, мне кажется, не было друзей.

Костенко: Как же так?

Пастухов: Разные люди живут на земле…

Костенко: Вы не обратили внимания: в кафе, после того как она вышла в туалет, ничего в ней не изменилось?

Пастухов: То есть?

Костенко: Ну, может, говорить стала громче или, наоборот, тише, может, попросила вас заказать что-нибудь особое, какое-нибудь марочное вино или шоколадный торт?

Пастухов: Погодите, она и впрямь попросила меня заказать цимлянское.