Петровка, 38. Огарева, 6. Противостояние - Юлиан Семенов

Жуков покачал головой:

– Нет, он никогда карабин не регистрировал – официально заявляю.

– Вы как на кавказском застолье, – усмехнулся Костенко, – «официально заявляю»…

– А что? Хорошие люди и отменно застольную выспренность чувствуют, а я не против иной раз выспренности.

– Я – против.

– Как же так? За чувство и против выспренности? Корни ведь одни.

Костенко молча снял трубку и заказал Тадаву.

Тот ответил сразу же – Костенко показалось, что он и ночевал в кабинете.

– Ну что у вас? – спросил Костенко.

– Владислав Николаевич, полный мрак. Все то, что вы мне передали в прошлый раз, – в работе; результатов пока никаких. Очень жду писем или записок Милинко – эксперты без его почерка как без рук.

– Думаете, я его писем не жду? Не меньше вас жду. Нет писем. Нет. Только в Израиле…

– Что, что?!

– В Израиль он пишет, нам не хочет, – ответил Костенко. – Карандаш у вас под рукой?

– В руке.

– Записывайте: срочно связаться с Кокандом; там в одном из отделений связи Милинко получал письмо из Тель-Авива от Ивана Журкина. Смотреть надо начиная с ноября по март – апрель и далее. Теперь: можно ли установить, кто, когда и кому вручал на фронте именные карабины, очень небольшие по размеру, хорошо укладывающиеся в чемоданчик, сделанный из металла, по виду похожий на алюминиевый, но сверху забран пробкой, чтобы не тонул. Посмотрите по аналогам, перелопатьте данные Интерпола и немедленно выходите на связь.

Костенко положил трубку, спросил:

– Ну а что ваши милинковские знакомцы рассказали?

– Хороший, говорят, мужик.

– Полезная информация.

– Да уж… Один, Лыков, помянул Петрову: «Мол, какая-то баба у него есть, с образованием, очки носила, он ее раз подвез к магазину». Петрова-то как раз очки носила, хотя это ее не портило, наоборот, сослуживцы говорят, делало привлекательной, глаза казались большими, как у совы.

– Вы глаза у совы видали?

– Ну и въедливый вы…

– Это как? Хорошо или плохо?

– Хорошо. Так вот, изо всех опрошенных знакомых Петровой только одна подруга знала о ее романе с Милинко.

– Конспираторы…

– Мотивировка занятная: «Если хочешь, чтоб мы были счастливы, – говорил он, – молчи про нашу любовь, иначе она – как бельмо на глазу, зависть одолеет».

– А что? Лихо мужик заворачивал. Профессионально, сказал бы я. С точным учетом женской психологии: единственное, что может остановить их откровения, – боязнь потерять любимого. Долгий он парень, этот Милинко, о-очень долгий…

– Теперь по поводу Коканда… Вы сказали, что он там письмо получал?

– Получал.

– Петрова родом из Коканда – вот в чем штука-то…

– Адрес установили?

– Запрос передал во Всесоюзный адресный стол, ждем.

– Нет, вы лучше звоните в Коканд, так вернее будет.

Капитан Урузбаев из Кокандского утром приехал к Клавдии Евгеньевне Еремовой поздно вечером, извинился, перешел сразу к делу:

– Когда же племянница ваша вернется? Мне надо ей письмо передать из Магарана. Ей и Григорию Милинко.

– Кому, кому? – удивилась старушка. – Какому Григорию? Лапушка ко мне одна в январе приезжала. Погостила и отправилась на работу, она теперь в Сибири работает…

– Где?

– На БАМе… А что?

– Да нет, ничего, вы мне хоть адрес скажите, я ей письмо перешлю – и гора с плеч.

– Так она мне адрес не оставила… Молодежь… Обещала написать, да вот до сих пор и пишет. На БАМе, на северном участке, очень хорошие оклады, масса льгот, лучше даже, чем в Магаране.

– Она долго у вас гостила?

– Да что вы! Забежала – я ж у нее одна на всем белом свете, – сказала, что специально сделала остановку в Коканде, и – на Север.

– Это когда было? В конце или начале января?

– Это? – переспросила старушка. – Погодите, милый, погодите… Отчего ж я вам про январь сказала?! Ах, да, она меня спутала, говорит, отдохну на море, а с января переберусь на БАМ. Она у меня осенью была, в октябре или ноябре, что правда, то правда…

– Может, я не к вам пришел? – сыграл Урузбаев. – Она чуть прихрамывает, эта Петрова?