Петровка, 38. Огарева, 6. Противостояние - Юлиан Семенов

Когда днем пришли данные экспертизы и стало очевидно, что на бутылке из-под водки были отпечатки пальцев Налбандова и второго человека и на окурках также были зафиксированы отпечатки пальцев неизвестного и Налбандова, Костенко попросил бутылочку ему вернуть, внимательно изучил этикетку и сразу же обнаружил на ней штамп «ресторан».

Костенко поехал в аэропорт, зашел к директору ресторана, сонной женщине в белой куртке, надетой поверх меховой безрукавки, и, представившись, спросил:

– Скажите, пожалуйста, кто позавчера ночью работал в смене?

– Вы бэхаэс, что ль? Так у нас вчера лейтенант Широков был, все обсмотрел. Ей-богу, будто работы у вас другой нет.

– Что, часто мучают?

– Будто и не знаете.

– Да знаю, знаю. Вас не мучай, все по кирпичам разнесете.

– Платили б мне триста, а не семьдесят, выгоды б государству было на пятьсот.

Костенко улыбнулся:

– Экономическую дискуссию продолжим позже, а? Вы мне сейчас помогите в моем деле, я из уголовного розыска.

– Тоже змеи, – беззлобно сказала женщина и достала из сейфа какие-то растрепанные, захватанные жирными руками бумаги. Поплевывая на пальцы, она стала перелистывать графики дежурств сотрудников, продолжая ворчать: – Вы думаете, у меня сотрудников раз-два – и обчелся? Их аж пятнадцать человек! А что толку? В ресторане всего десять столов, а в книгу гляньте – вся жалобами исписана. Хоть бы одно предложение, так нет, только жалобы… Дали б волю директору – пусть хоть семь бэхаэс проверяют, пусть хоть заместителем лейтенант сидит, – я бы с пятью людьми здесь чудеса делала, ко мне б из других городов люди обедать прилетали. А то ведь я официантке замечание, а она мне заявление об уходе. Вот… Маклакова дежурила, Шилкина с Васильковой, на кухне – Крюков и в гардеробе – Потанин.

– Когда последний самолет из Москвы приходит, ресторан еще открыт?

– Нет. Мы за полчаса до него закрываемся. Костенко достал из портфеля бутылку.

– Это штамп вашего ресторана?

– Сама ставила.

– Ну а если постучать в дверь, попросить хорошенько, продадут?

– Кто ж от рубля откажется?

– Кур тоже продаете?

– Это что, пароль какой?

Костенко усмехнулся и объяснил:

– Нет, я имею в виду отварных кур. Вы продавали позавчера в буфете отварных кур?

Женщина снова полезла в сейф, достала еще одну кипу листов и начала – так же неторопливо и обстоятельно – просматривать свои записи.

– А была б у меня прямая связь с колхозом, – ворчливо объясняла она, – я б сразу вам ответила. Разве упомнишь, что торг отпустит? Сегодня кур даст, завтра – свинину. А кто ее берет, свинину-то? Вот, нашла! Продавали мы позавчера цыплят вареных, верно говорите.

Официантка Шилкина опознала Пименова по фотографии.

– Он наш, в городе живет, на машине ездит, начальник. Верно, покупал он у меня водку и закуску.

– Ресторан-то был закрыт?

– Так он постучал.

– Рублем он тебе постучал, – хмуро сказала директорша, – ишь, какая сердечная.

– А что ж мне, отказать человеку?!

– Ты б в рабочее время человека обслуживала, а то по часу всех маринуешь!

– А вы б поварам приказали работать быстрей, а не баклуши бить.

Костенко подвинул Шилкиной протокол опознания:

– Подпишитесь, пожалуйста. Спасибо. Я поеду, а вы уж без меня выясняйте отношения.

Вернувшись на фабрику, где сотрудники райотдела продолжали вести допросы, Костенко сказал начальнику РОМа:

– На вечерний рейс, пожалуйста, забронируйте мне билет и посмотрите по вашим справкам, когда Пименов терял паспорт.

– Паспорт? А почему вы думаете, что он терял паспорт? Я что-то не помню такого эпизода.

– Посмотрите, майор, посмотрите. Не прилетел ведь Пименов… И в Москве его нет. По какому ж документу он жить будет, бедолага? Меня чутье не обманывает – терял он паспорт, обязательно он паспорт свой должен был утерять.