Петровка, 38. Огарева, 6. Противостояние - Юлиан Семенов

– Вы меня извините, – сказал Кротов, – я от Миши Минчакова… Он не решился сам… Рейс снова отложили… Словом, вы понимаете, он спьяну сделал вам подарок, который не имел права делать… Это полагается сдавать государству…

– А… вы… кто?

– Я директор его прииска, Караваев; Антон Иванович, он, видимо, говорил вам…

– Ничего он мне не говорил! Рома! – закричала вдруг женщина. – Выйди же сюда!

Вышел Журавлев, развязывая галстук, видимо, только что вернулся с работы, тихо спросил:

– В чем дело?

Кротов долго смотрел на женщину, потом, не отрывая от нее глаз, сказал, чувствуя, как дергающе отсчитывает где-то внутри секунды:

– Вы убеждены, что я должен посвятить в это дело вашего супруга? Или позвонить в милицию?

Кротов на мгновение опустил глаза и вдруг увидел женские меховые сапоги: они были мокры, и пальто было мокрое.

«Все, – понял он, – пока я его вез, она свое дело сделала, из дома унесла».

– Звоните в милицию, – сказал Журавлев потухшим голосом, – звоните. Проходите, пожалуйста, в комнаты…

– Я лучше привезу сюда Мишу, – сказал Кротов, – я оплачу его убытки за билет и привезу сюда. Или поедемте со мною…

– О чем он говорит? – спросил жену Журавлев. – О чем вы говорите?

Женщина, видимо, что-то почувствовала, неуверенность и страх Кротова почувствовала, поэтому повторила слова мужа:

– Проходите и звоните. Мы с вами на аэродром не поедем. А что могло взбрести Мише в голову – я не знаю.

Этого визита Кротов себе простить не мог.

Поэтому и решил бежать стремительно, а так поступать в школе абвера его не учили…

И не мог он себе того простить, что получил деньги за минчаковский билет; копейку умел считать, а когда дело тысяч коснулось, потерял контроль, взял двести рублей, дурак! А все равно по аккредитивам получать, какие-никакие, а деньги, пятнадцать тысяч, да своих с Аниными тридцать, да золотишко, песочек…

«Мало. Золото в цене скачет. Мало. На одного даже мало. Анна нужна – за ней профессия, считать умеет, про золото знает все, это сгодится там. Но – мало…

Надо Анну в Смоленск отправлять, тамошние Кротовы всегда шли по ювелирной части; Анна узнает мне все. А там – решу. Только б знать. Я тогда силен, когда знаю…»

– Гриш, а Гриш, – шепнула Анна ночью, после того как из Коканда прилетели в Сухуми, получили по минчаковскому паспорту деньги и сняли себе комнату в маленьком домишке, в поселке далеко от моря, там и паспорт-то не требуют, а потребуют – на, бери, Минчаков я, Михаил Иванович, неси в милицию, очки с усами, неси, пусть узнают, они до лета ничего не узнают, там уж сугробы, чистый паспорт, чище, чем Милинко – он таким до мая будет, а до мая меня самого уже не будет здесь, ни меня, ни Анны.

– Гриш, ты чего, спишь?

– Не «чего», а «что», – машинально поправил ее Кротов.

– Гриш, у нас ребеночек будет…

– Не будет у нас ребеночка. Нельзя нам. Аборт сделаешь.

– Да ты привыкнешь, Гриш… Мне уж тридцать пять, тебя люблю больше жизни – как же без ребеночка? Да и аборт мне делать нельзя, врачи предупреждали… Ты чего, Гриш?

– Ничего. Думаю, Анна. Думаю.

«Спасибо бате: верно учил – “бабе не доверяй, нельзя, она без зла продаст, у нее натура такая особая, нам непонятная”, – размышлял Кротов тяжело и горько. – А скажи я ей, что будем пробиваться за рубеж? Ведь хотел сказать, святой дух небось удержал. Умная, не отымешь, умная, а все одно не может понять, что тут нам не жить. Ну ладно, ну говорил я ей, что паспорт карлика вычищу, на нее переправлю, сработаю, умею это. Луигу спасибо, всеми почерками владел дворянин, на две руки, небось доносы в гестапо и с правой, и с левой строчил… Эх… Снова один. Нужна ж ты мне, Анька, дура! Что ж ты себе приговор пишешь…»

Он повернулся к ней; она ждала этого, вжалась в него, обвила шею сильными руками.

Кротов тяжело усмехнулся:

– Изумруд с пальца сними, кожу мне царапает…