Петровка, 38. Огарева, 6. Противостояние - Юлиан Семенов

Соседка по этажу, Щукина Вера Даниловна, говорила очень медленно, хотя весь ее облик – поджарость, цыганистость, некоторая угловатость, придававшая ей особый шарм, – предполагал, наоборот, стремительность и резкость в оценках.

Костенко слушал ее прикрыв глаза рукой.

– Мне кажется, Петрова чем-то изнутри необыкновенно замучена. Вы намерены спросить – «чем»? Не знаю. Быть может, мечтами; она производит впечатление мечтательницы. В ней причем странно сочетались мечтательность и невероятная жестокость: она могла ответить, как отбрить, – какое-то воистину мужское начало. Странно, да? Она очень медлительна в движении, по лестнице поднимается долго, но не из-за одышки, а потому, что может полчаса смотреть в окно; я замечала – остановится и смотрит, особенно ранней осенью…

– Это было постоянно? Или до того времени, пока она не встретила Милинко?

– Милинко? Кто это? – удивилась Щукина.

– Ее приятель.

– А разве он Милинко? Впрочем, я как-то не интересовалась. – Женщина засмеялась чему-то, потом заключила: – «Чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей врагу не отдадим…» Пусть ко мне только не лезут, я…

– Напрасно объясняете, я вас понял, двадцать копеек, верно читаете чужие мысли. Но вас не удивило, что соседки уж как полгода нет дома?

– А меня это как-то не занимало… Однажды она мне сказала: «Мечтаю уехать из этого холода, на море, к теплу». Я ответила, что на море в декабре начинается дождь, промозглый ветер, еще хуже, чем мороз.

– Ну, все-таки ощущение того, что поблизости есть теплое море и оно не замерзает, как-то обнадеживает, – заметил Костенко.

– Не знаю… Лучше долго мечтать о прекрасном и потом получить, чем быть все время подле и не видеть толком… Люди черноморского побережья не знают моря и не понимают тепла – для них это быт.

– Простите, вы кто по профессии?

– Странно, я ждала именно этого вопроса… Я биолог. А вы – следователь?

– Сыщик.

– Есть разница?

– Не притворяйтесь, тоже, верно, смотрите «Следствие ведут знатоки», разницу между сыщиком и Знаменским понимаете.

– У меня нет телевизора, я продала его три года назад, – ответила Щукина, и Костенко только сейчас до конца понял, как она красива.

– Давайте вернемся к моему вопросу, – не выдержав взгляда женщины, сказал Костенко, чувствуя, что говорить с ней ему приятно, но трудно. – Что вы знаете об ее приятеле?

– Ничего. Безлик, вполне надежен, хваткая походка, идет как загребает. Но, по-моему, его иначе звали… Я, однако же, лишь раз слыхала, как она к нему обратилась… По-моему, Гришин. Почему вы назвали фамилию Милинко?

– Его звали Гриша….

– Да? Но мне показалось, что она называла его по фамилии, очень почтительно, на «вы».

– Он часто бывал у нее?

– Нет. Я его видела раза четыре, один раз рано утром; обычно он приходил к ней поздно, ночью уже.

– Тихо у них было?

– Как на кладбище.

– Гости?

– Крайне редко.

– А кто?

– Мужчины.

– Они вам запомнились?

– Нет.

– Почему?

– Очень были похожие на Гришу.

– Чем именно?

– Безлики. И тихи.

– А когда приходили?

– Вечером.

– А середина октября? Прошлого года? Шестнадцатое или семнадцатое…

– Что должно было случиться в эти дни?

– Шум у Петровой.

– Не помню. А почему именно в эти дни там должен быть шум?

– Потому что в один из этих дней убили человека. И разрубили топором на куски.

Щукина съежилась, отодвинулась в глубину кресла, зрачки ее расширились, глаза потемнели.