Сестрица - Дженнифер Доннелли

– Я и потом был твоим другом, Элла. Я никогда не переставал с тобой дружить, – уязвленно сказал Феликс.

Элла повернулась к нему:

– Да, но не так, как раньше. Я же не перескакивала через каменные стены на жеребцах. – Она снова повернулась к Изабель. – У вас с Феликсом всегда были какие-то приключения. Вы рассказывали о них, и это всегда было так здорово, вот только я не могла этого вынести. Не могла вынести того, что ты нравишься ему больше. Что вы уходите и забываете про меня. Вот я и решила сделать так, чтобы это прекратилось.

Изабель вспомнила, какой несчастной бывала Элла, когда они с Феликсом уезжали в Дикий Лес, и как радостно встречала их. «Я должна сердиться на нее. Ненавидеть», – думала Изабель. Но не ощущала ни гнева, ни ненависти, а только глубокую-глубокую печаль.

– Я так раскаивалась потом, – продолжала Элла. – Когда увидела, как ты несчастна. Но не могла рассказать тебе о том, что сделала, – мне было страшно. Я боялась, что ты возненавидишь меня за это. А позже между нами все изменилось, и ты все равно стала меня ненавидеть.

Элла встала, подошла к Изабель и села с ней рядом.

– Скажи что-нибудь, – взмолилась она. – Что угодно. Скажи, что ты меня ненавидишь. Хочешь, чтобы я умерла.

Изабель судорожно выдохнула. Так громко, словно копила в себе этот вздох не секунды или даже минуты, а годы.

– Она как пожар, Элла, – сказала она.

– Кто?

– Зависть. Горит горячо и ярко. И гложет, и гложет тебя изнутри, пока ты не превратишься в обугленную развалину, пустую и никому не нужную.

– Точно. Один пепел, – согласилась Элла.

Изабель закрыла глаза и принялась перебирать этот пепел.

Все было бы иначе, не сожги Элла ту записку. Она не потеряла бы Феликса. Не рассталась с Нероном. Сохранила бы себя.

Ей вспомнился день, когда ушел Феликс, и годы, прошедшие без него. Зато с учителями музыки и танцев. С примерками платьев. С часами, проведенными за шитьем, хотя душа тосковала по седлу и полю. С мучительными обедами, когда ухажеры оглядывали ее с головы до ног оценивающим взглядом, а потом натянуто улыбались и разочарованно отводили глаза. А как ей стало больно и одиноко, когда она обнаружила, что быть дамой – это не для нее. Изящные дамские туфельки жали, корсеты давили, и сами дамские разговоры, мечты, желания и симпатии были ей узки. Собственная жизнь показалась ей прекрасным платьем, сшитым по чужой мерке.

– Прости меня, Изабель. Я так перед тобой виновата, – сказала Элла.

Изабель открыла глаза. И увидела руки Эллы – стиснутые в кулачки, они лежали на ее коленях. Изабель накрыла ладонью один кулачок, одни за другим выпрямила на нем пальчики и сплела их со своими.

Ей было жаль многих. Жаль свою мать, которая всю жизнь искала ответы на любые вопросы в зеркале. Жаль Берту, которая плакала, делая злое дело, и Сесиль, которая не плакала. Очень жаль Тави, которая писала уравнения на капустных листьях.

Ей было от души жаль всех девушек из мрачных старых сказок, которые сидели взаперти в каменных башнях. Или в пряничных домиках. Тех, что заблудились в лесу, спасаясь от охотника, который должен был вырезать им сердце.

Но особенно – трех маленьких девочек, которые, играя в один прекрасный день под липой, получили в подарок яблоко раздора.