Сердце королевы - Кристина Кашор

Что за странная сущность такая – королева. Иногда, особенно в те несколько минут в день, когда Мадлен позволяла ей месить тесто для хлеба, она ловила себя на мысли: «Если Лек родом из неизвестной страны на востоке, а моя мать – из Лионида, каким образом я оказалась верховной правительницей Монси? Без единой капли монсийской крови в жилах?» И все же Биттерблу не удавалось представить себя никем другим; даже мысленно она не могла отделить «себя» от «королевы». Все случилось так стремительно – за один-единственный полет кинжала. Биттерблу посмотрела в другой конец зала, на тело убитого отца, и мысль о том, кем она только что стала, пронзила ее насквозь. Она даже произнесла это вслух. «Я – королева Монси».

Если ей удастся найти правильных людей – людей, которым она смогла бы доверять, которые помогли бы ей, – приблизится ли она к тому, чтобы исполнить истинное предназначение королевы?

И что тогда? Монархия – это тирания. И Лек тому доказательство. Найдя верных помощников, можно ли будет изменить и это? Может ли королева своей королевской властью организовать правительство так, чтобы у ее подданных тоже была власть, чтобы они могли донести до нее свои нужды?

Замешивание теста чудесным образом помогало Биттерблу ощутить под ногами твердую землю. Так же действовало и брожение по замку, исследование все новых его уголков. Однажды ей понадобились свечи на прикроватный столик, и она сама отправилась к свечнику. Осознав, что ее гардероб стал стремительно пополняться платьями со штанинами, а с рукавов снова исчезли пуговицы, она попросила Хильду представить ее портным. Как-то раз Биттерблу из любопытства подкараулила мальчишку, который каждый вечер убирал со стола после ужина, – и пожалела, что не подошла к этому делу более вдумчиво, ибо это был вовсе не мальчишка. Он оказался юношей, поразительно красивым смуглой красотой. У него были прекрасные плечи и чарующе ловкие руки; а она ввалилась в комнату в ярко-красном халате и слишком больших для нее розовых тапочках, с растрепанным гнездом на голове и чернильной кляксой на носу.

Было приятно ощущать, как вокруг нее в замке бурлит жизнь. Пересекая огромный двор по морозу, который пробирал до костей, она видела Сафа на платформе и рабочих, очищающих стоки ото льда. Видела, как снег падает на стекло, а талая вода льется в фонтан. Среди ночи мужчины и женщины, стоя на коленях, натирали полы в коридорах мягкой тканью, а крыши у них над головами заваливало снегом. Она начала узнавать людей, мимо которых проходила. Они так и не разгадали тайну появления на полке красного словаря. Но, навещая Помера в библиотеке, Биттерблу учила новые буквы, наблюдала, как он рисует алфавитные таблицы и графики частоты употребления символов, и помогала ему делать подсчеты.

– Для своего языка у них есть название, которое мы перевели бы как «деллийский», ваше величество. А наш они – или, во всяком случае, Лек – именуют словом, более-менее похожим на «дарианский».

– «Деллийский» – это по фальшивому названию реки? «Делл»?

– Да, ваше величество.

– И «дарианский»? Наш язык называется «дарианским»?!

– Да.

Даже работа Мадлен по составлению скелетов, для которой потребовалось занять костями все лаборатории лазарета и одну палату, успокаивала Биттерблу. Во фрагментах жертв Лека скрывалась правда о том, что он творил, и Мадлен пыталась снова сделать их единым целым. Биттерблу это казалось данью уважения.

– Как рука, ваше величество? – спросила целительница, держа перед собою горсть ребер и сверля их взглядом так, словно они вот-вот могли заговорить.

– Лучше, – ответила Биттерблу. – И еще замешивание теста помогает найти почву под ногами.

– Прикосновение – очень мощная штука, ваше величество. – Слова Мадлен напомнили Биттерблу о том, что она и сама уже осознала.

Мадлен протянула ей ребра. Биттерблу приняла, чувствуя под ладонью их необычайную гладкость. Провела пальцем по выступающей полосе на одном ребре.

– Оно было сломано и зажило, ваше величество, – сказала Мадлен. – Ваша рука в месте перелома, наверное, выглядит примерно так же.

Биттерблу знала, что Мадлен права: в прикосновении к вещам есть сила. Держа эту когда-то сломанную кость, она ощутила боль, которую чувствовал ее владелец. Ощутила тоску по жизни, окончившейся слишком рано, и по телу, которое выбросили, словно оно ничего не значило. Ощутила собственную смерть, которая однажды придет. В этом чувстве была и острая печаль. Биттерблу не могла примириться с мыслью о смерти.

В пекарне, пока она стояла, склонившись над тестом, продавливая его и разминая до эластичности, перед нею забрезжила ясность в одном вопросе.

Как и Помер, Биттерблу была неравнодушна к трудной – невозможной – медленной – хлопотной работе. Она разберется, как стать королевой, – медленно, хлопотливо. В ее силах преобразить смысл фразы «быть королевой», и через это она преобразит все королевство.

А потом, однажды, в начале декабря, выжимая из усталых рук последние на сегодня движения, она подняла взгляд от пекарского стола. Перед нею стоял Помер. Вопросы были излишни. Она все поняла по его светящемуся лицу.

Глава тридцать пятая

В библиотеке Помер подал ей лист бумаги.

– Ключ – «ожалиг», – прочла Биттерблу, язык ее неловко спотыкался о непривычные звуки.

– Да, ваше величество.

– Что означает это слово?

– «Чудовище», ваше величество, или «тварь». Отклонение, монстр.

– Как он сам, – прошептала Биттерблу.

– Да, ваше величество. Как он сам.

– Верхняя строчка – обычный алфавит, – продолжала она. – Шесть следующих алфавитов начинались с шести букв, которыми пишется слово «ожалиг».

– Все так.

– Чтобы расшифровать первую букву первого слова в предложении, мы используем алфавит номер один. Для второй буквы – алфавит номер два, и так далее. На седьмой букве возвращаемся к алфавиту номер один.

– Да, ваше величество. Вы поняли правильно.

– Не сложновато ли для дневника, Помер? Я пользуюсь подобным методом шифрования в письмах к королю Рору, но мои письма коротки, и пишу я навскидку по одному или по два раза в месяц.

– Написать все это было бы не так уж трудно, ваше величество, зато пытаться перечитывать – сущий кошмар. И вправду, чересчур мудрёно – тем более что на деллийском языке, скорее всего, больше никто не говорил.

– Он ни в чем не знал меры, – сказала Биттерблу.

– Так, давайте возьмем первое предложение этой книги. – Помер притянул к себе ближайшую книгу и переписал первую строку:

– Если его расшифровать, получится…