Сердце королевы - Кристина Кашор

– Я за ней прослежу, ваше величество, – сказала Хава. – Позвольте мне пойти за ней. Я смогу залезть под доки незамеченной.

– Опасно, Хава, – засомневалась Биттерблу. – Под доками холодно и сыро. На дворе декабрь!

– Но я смогу, ваше величество, – не отступалась Хава. – Никто не умеет прятаться так, как я. Можно? Она облапала все до единой матушкины статуи.

– Да, – сказала Биттерблу, вспомнив те же самые руки на вышивке ее собственной матери. – Да, Хава, хорошо, но, прошу тебя, будь осторожна.

«Все, чего я желаю, – мирно жить среди искусства, архитектуры и медицины, но моя власть пообтрепалась по краям. Людей слишком много, я выбился из сил. В городе идет беспрерывное сопротивление. Каждый раз, стоит мне изловить чтеца мыслей, как всплывает новый. Слишком многое нужно стереть и слишком многое создать. Пожалуй, стеклянными потолками я доволен, но мосты слишком малы. Мосты над Крылатой рекой в Деллах точно были больше. Крылатая река царственней, чем моя. За это я ненавижу свою реку.

Мне пришлось убить садовника. Он всегда сам создавал чудовищ для двора, всегда делал их такими, как я просил, они выглядят и ведут себя словно живые, но, как ни крути, а все же они не живые, так ведь? Не настоящие.

Раз уж начал, заодно убил и Гэдда. Может, слишком рано? Его гобелены слишком печальны, и они тоже не настоящие – они даже сделаны не из меха чудовищ. Я никак не могу добиться, чтобы все вышло как надо. Не могу добиться совершенства, и мои собственные попытки мне отвратительны. Отвратительный шифр. Без него никак, и, казалось бы, он должен быть великолепен, но от него у меня болит голова. И от моей больницы тоже. Там слишком много людей. Я устаю решать, что им думать, чувствовать и делать.

Надо было остановиться на зверях в клетках. Они не понимают слов, и это их защищает. Когда я их режу, они кричат, ведь я не могу объяснить им, что это не больно. Они всегда-всегда знают, что я делаю. В их страхе есть чистота, и для меня это такое облегчение. Как хорошо оставаться с ними наедине.

Я чувствую эту чистоту, когда считаю ножи. И иногда в больнице тоже – когда позволяю пациентам чувствовать боль. Некоторые вопят так восхитительно. Их вопли звучат так, словно кричит сама кровь. Сводчатый потолок и сырость создают великолепную акустику. Черные стены блестят. Но вопли расстраивают остальных. Туман в их головах рассеивается, они понимают, что слышат, и помощники начинают понимать, что делают, и тогда мне приходится их наказывать, стыдить, внушать им ужас и трепет, внушать нужду во мне, пока они не забудут – все до единого; это куда труднее, чем постоянно поддерживать их слепоту.

Есть бесценные немногие, которых я оставляю для себя и врачую не в больнице. Такие всегда были. Одна из них – Белламью. Другая – Ашен. Я никому не позволяю этого видеть, если только не заставляю смотреть в наказание. Для Тиэля наказание – смотреть на меня с Ашен. Я не позволяю ему прикасаться к ней и иногда режу его. В те минуты, когда мы одни, в моих покоях, укрыты от всего мира, и я держу в руках ножи, совершенство на мгновение возвращается. Лишь на одно мгновение – покой. Уроки с моей девочкой тоже будут такими. С моей девочкой все будет идеально.

Возможно ли, что Белламью врала мне восемь лет?»

Биттерблу стала давать переводы друзьям, чтобы они прочли первыми и предупредили ее, если встретят упоминание о ее матери или о ней самой. Каждую ночь Помер приносил новые страницы. Иногда Биттерблу вовсе не могла заставить себя их читать. В такие вечера она просила Гиддона пересказать их вкратце, и он повиновался, садился подле нее на диване и рассказывал тихим голосом. Она выбрала для этого дела Гиддона – Хильда и Банн не могли пообещать, что не станут утаивать самые жуткие детали, а Гиддон обещал. Он говорил очень тихо, словно пытаясь сделать слова Лека более безобидными. Если честно, у него ничего не получалось, хотя Биттерблу приходилось признать, что говори он громче – было бы еще хуже. Она сидела и слушала, крепко обхватив себя руками за плечи. Ее била дрожь.

Она тревожилась за Помера, который видел эти слова первым и без всякой подготовки; корпел над ними по многу часов каждый день.

– Быть может, на этом этапе, – сказала ему Биттерблу, сама не до конца веря, что эти слова звучат из ее собственных уст, – нам достаточно знать, что он был жестоким человеком и творил безумные вещи. Возможно, подробности не так уж важны.

– Но это же история, ваше величество, – заметил Помер.

– Вовсе нет, – возразила Биттерблу. – Пока еще это никакая не история. Через сто лет станет. А пока – это наша собственная жизнь.

– Наша собственная жизнь для нас еще важнее, чем история, ваше величество. Разве вы не пытаетесь найти в этих книгах ответы на сегодняшние вопросы?

– Да, – вздохнула она. – Верно. Вы вправду готовы и дальше это читать?

– Ваше величество, – сказал Помер, отложив перо и пристально вглядевшись ей в лицо. – Я прожил во тьме тридцать пять лет. Тридцать пять лет я пытался понять, что он делает и почему. Для меня этот текст заполняет пробелы.

А для Биттерблу он пробелы создавал – пробелы в ее способности чувствовать. Огромные пустые пространства, где обитало что-то, чего она не могла переварить, ибо тогда узнала бы слишком много – или окончательно уверилась, что сходит с ума. Теперь, стоя в нижних кабинетах и наблюдая за суетой писарей и стражников, Дарби, Тиэля и Руда, она понимала слова Раннемуда, произнесенные однажды, когда она надавила слишком сильно. Стоит ли правда того, чтобы потерять рассудок?

– Я больше не хочу продолжать, – как-то вечером сказала Биттерблу Гиддону, все так же дрожа. – У вас чудесный голос, вы знаете? Еще немного, и я его возненавижу. Мне нужно либо читать слова Лека самой, либо слышать их от кого-нибудь еще, не от друга.

Гиддон помедлил, колеблясь:

– Я делаю это, потому что я ваш друг, ваше величество.

– Я знаю, – сказала Биттерблу. – Но это отвратительно, и я знаю, что вам тоже плохо, и мне не нравится, что у нас появился обычай каждый вечер делать вместе что-то отвратительное.

– Я не согласен, чтобы вы делали это в одиночку, – заявил Гиддон упрямо.

– Как удачно, что мне не нужно ваше разрешение.

– Сделайте перерыв, ваше величество. – Банн подошел и сел с другой стороны от нее. – Пожалуйста. Вместо мучительных ежедневных отрывков читайте лучше раз в неделю стопку потолще. Мы продолжим читать вместе с вами.

Мысль показалась ей заманчивой – пока не миновала неделя и не настала пора читать перевод за семь дней. Осилив две страницы, Биттерблу поняла, что больше не может.

– Хватит, – сказал Гиддон. – Просто перестаньте читать. А то вам станет дурно.

– Кажется, Лек предпочитал жертв женского пола. Потому что в дополнение к другим безумным опытам, которым они подвергались, он проводил опыты, связанные с беременностью и младенцами.

– Это чтение не для вас, – настаивал Гиддон. – А для кого-нибудь другого, кто не участвовал в событиях и кто сможет потом рассказать вам то, что дóлжно знать королеве. Это может делать Помер во время перевода.