Петровка, 38. Огарева, 6. Противостояние - Юлиан Семенов

Садчиков и Костенко приехали в клинику через час после начала операции, сдав Прохора в КПЗ. Они сели внизу, в приемном покое, и закурили.

– Кофейку бы, – сказал Садчиков.

– Спать хочется?

– А н-нет? Две ночи как-никак.

– Попрыгай.

– Неловко.

– Как думаешь, вытянет Валька?

– К-конечно.

– А что они так долго возятся?

– Ты далек от м-медицины. Час у них – пустяки. Тут о-одну дамочку шесть часов резали.

– Так то ж дамочку.

– Нездоровые у тебя н-настроения.

– Хочешь, вздремни полчаса.

– Не получится.

– Попробуй.

Садчиков вытянул свои длинные костлявые ноги и притулился головой к краю желтой скамейки, пропахшей хлористым больничным запахом.

Костенко ушел искать дежурного врача. Садчиков чувствовал во всем теле огромную тяжесть. Она давила на него, она делала его безвольным и усталым. Он хотел спать, но в то же время одна мысль билась у него в голове: «Это я виноват в том, что случилось с Валькой. Это я виноват. Должен был первым в окно прыгать я, а не он».

Но вторая мысль спорила с этой, все под себя подминавшей первой: «Если бы он ждал, пока я подойду и пока мы станем советоваться, Прохор перестрелял бы детей и хозяйку. Тогда он бы сейчас сидел и не мог найти себе места, и все бы в нем кричало: “Я виноват!” А я знаю Вальку, это было бы для него концом, трагедией».

Когда Костенко вернулся, Садчиков попросил его:

– Слушай, тут р-рядом есть гастроном, купи какого-нибудь вина. А то я совсем ошалею. У меня есть т-трешница.

– У меня тоже есть трешница. Ты хочешь есть? Могу купить.

– Нет, не надо…

– Я тоже есть не хочу… Сейчас я вернусь. Если уснешь – разбудить?

– К с-сожалению, я не усну.

– Я быстро.

– Хорошо.

Он вернулся с бутылкой «Гурджаани». Откупорил ее штопором, вмонтированным в нож, и протянул бутылку Садчикову.

– Нет, – сказал тот, – пей п-первым.

– За Вальку, – сказал Костенко.

Он пил долго, уже через силу, маленькими глотками, и ему казалось, что каждый глоток за Вальку – как в детстве «за маму» и «за папу» – обязательно принесет тому здоровье в жизнь.

– Держи, – сказал он, – твоя доля.

– За Вальку, – сказал Садчиков и допил все оставшееся в бутылке.

– Хорошее вино, – сказал Костенко.

– У грузин есть л-лучше.

– Там было только это. Что, оно тебе не нравится?

Садчиков усмехнулся:

– Д-да нет, н-ничего…

Потом приехал Коваленко из соседнего отдела.

– Как дела? – спросил он. – Наши волнуются.

– Пока неизвестно.

– Это что, вы пили?

– Мы.

– С ума сошли!

– Почему? – удивился Костенко.

– Ну, все-таки милиция… Решат, что мы все алкаши…

– Черт с ними. Пусть т-только Вальку спасут.

– А что говорят?

– Ничего не говорят. Как там Прохор?

– Его Чита топит, а Сударь молча помогает. Пока лягается, но дело-то ясное, вы его с поличным взяли.

– Не мы, – поправил Садчиков, – а Р-росляков.

– Значит, вы, если Росляков.

Врач-анестезиолог заглянула в лицо Рослякова и сказала скучным, обычным своим голосом:

– Больной порозовел.

Ассистент, «сидевший» на артерии, открытой для переливания крови в случае, если катастрофически упадет давление, тоже сказал скучным голосом:

– У больного действительно заметно порозовело лицо.

Профессор сказал:

– Он не больной, он раненый. Ясно вам?

– Ясно, – отозвалась анестезиолог.

И все в операционной улыбнулись.

– У парня мускулатура, – сказал профессор, – совершенно смертоносная для дам. Вообще-то мне всегда было непонятно, почему женщины так падки на мышцы, Галочка, почему?

– Мой муж худ, как палка.

– Ну это, я думаю, вы его довели с вашей строптивостью.

– Спасибо.

– Ешь тя с копотью, – удивился профессор, – и она еще обижается, вы слышите?!

Он затянул нитку, бросил иглу и отошел в сторону. Затем он поднял руки, и хирургическая сестра стала стаскивать с него перчатки и халат.

– Гоп со смыком это буду я! – пропел профессор и заметил: – Галочка, вы как жена сыщика должны знать эту песню. Ее кто поет: жулики или милиционеры? Я всегда путаю.

– Ее поют жулики.

– Ничего мотив, – сказал профессор, – а слова – так просто поэзия. Идите звоните вашему благоверному.

Галина Васильевна сняла маску и халат, стянула с себя перчатки и присела на краешек табуретки, чтобы прошла дрожь в ногах. Она видела затылок профессора; она видела, как кровь уходила теперь вверх – от шеи к затылку, и она понимала, как трудно далась ему эта операция, дерзкая и виртуозная, на почти безнадежном сердце.

Выглянув в коридор, она сразу же увидела Садчикова среди восьми мужчин, сидевших на скамейках. Он сидел, вытянув длинные ноги, и курил, низко опустив голову. Галина Васильевна подошла к нему и сказала:

– Здравствуй, родной. Он жив.

Что-то неуловимое, но понятное ей прошло по лицу Садчикова, она погладила его по щеке и присела рядом.

– Он уже говорит? – спросил Костенко.

– Он еще под наркозом. Но теперь все в порядке.

А потом, когда все смеялись и рассказывали что-то наперебой, мешая друг другу, в приемный покой выскочила сестра и крикнула:

– Галина Васильевна, скорей!

Стало тихо-тихо, и было слышно, как шальная муха бьется в окне, жужжа, словно тяжелый бомбардировщик. А потом все услышали, как простучали каблучки Галины Васильевны, и потом настала тишина – гулкая и пустая, как ужас.

У Рослякова остановилось сердце. Кончик носа сразу же заострился и сделался белым. Дали кровь в вену, но ничего не помогало. Тогда профессор вскрыл только что стянувшие грудь швы, отодвинул в сторону легкое и, взяв сердце своей желтой, сожженной йодом рукой, начал массировать его.

– Ну, – говорил он, – ну, ну, ну!

Он снова стал багровым, этот семидесятилетний профессор, и шея у него сразу же налилась кровью, и глаза сузились в меткие и всевидящие щелочки.

Сердце лежало в его руке, мягкое и безжизненное.

Он давил его сильно и властно. Он передавал ему силу и желание жить; он повторял все злее и громче: