Эдгар Аллан По и Перуанское Сокровище - Карен Ли Стрит

Понедельник, 1 апреля 1844 г.

Окрестности окутала зеленоватая дымка – тот самый нежный цвет юной поросли, что свойственен только весне, а далее наберет яркости и глубины или же побуреет, выжженный беспощадным солнцем. Со всех сторон негромко звучал хор голосов утра – шелковый шорох листвы, смешанный с переливчатым пением птиц да журчаньем Скулкилла на каменном ложе. Река искрилась, плескалась, сливалась в глубокие темные омуты, в коих всего парой месяцев позже, когда солнце согреет речные воды, вновь можно будет вдоволь поплавать. В воздухе раннего утра еще веяло зимним морозцем, однако все вокруг пробуждалось к жизни, а мир казался добрым и юным.

– Пинь-пинь-пинь-тарарах! – предостерегающе прозвучало сквозь утренний щебет прочих птиц.

Взглянув на голос, я увидел среди листвы самца черношапочной гаички. Повиснув на тонкой ветке, глава синичьего семейства пристально наблюдал за моею прогулкой по тропке вдоль берега реки. Спустя мгновение приметил я и его супругу, выглядывающую из дупла в стволе ясеня, где птицы устроили себе дом. Сорвавшись с насеста, глава семьи камнем рухнул вниз, подхватил клювом невидимую мне букашку, вспорхнул на дерево и преподнес добычу жене. Немало позабавленный увиденным, я двинулся дальше.

Домой я явился часов около девяти. В кухонном очаге дотлевали угли, а ни жены, ни Мадди нигде не оказалось – весьма необычное дело в этакий час. Однако не прошло и минуты, как из гостиной донеслось пение Сисси. Я двинулся туда, но на мгновение задержался в прихожей, наслаждаясь чистой красотой ее голоса – а пела она популярную балладу под названием «Давным-давно». Когда песня подошла к концу, я распахнул дверь, шагнул через порог и зааплодировал.

– Браво!

Теща с приветливой улыбкой подняла на меня взгляд, жена, мило покраснев, склонилась передо мною в насмешливом реверансе… и тут мои аплодисменты были подхвачены хлопаньем еще одной пары ладоней.

– В самом деле, браво, браво! Душевно благодарен вам, миссис По, за столь восхитительное выступление. Ваш голос исполнил мое сердце великой радости, пусть содержание песни, скорее, заставляет расчувствоваться.

Ладони мои разом поникли, точно крылья раненой птицы: там, в кресле по другую сторону камина, сидел тот самый человек, которого я надеялся не увидеть более никогда в жизни.

– Простите, если сентиментальность баллады причинила вам боль, мистер Рейнольдс, – взволнованно сказала жена.

– Что вы, что вы, ничуть. Ровена ужасно любила эту песню. Мало этого, порой она сама пела ее со сцены, а в Лондоне даже водила знакомство с ее автором, мистером Бейли^[61].

– Мистер Рейнольдс пришел сообщить нам, что вечером ближайшей пятницы в Церкви Христа состоится мемориальный концерт в память о его жене, устраиваемый ее товарищами по труппе для сбора средств на установку в Театре на Честнат-стрит достойной мемориальной доски.

– Понимаю.

Ничего иного, способного скрыть мое потрясение при виде в нашем доме заклятого врага – особенно после того, как обвинения, брошенные им в театре, привели меня в тюрьму, мне в голову не пришло.

– Я рассказала ему, как ужасно опечалила нас безвременная кончина миссис Рейнольдс, – продолжала Сисси.

– В самом деле, – пробормотал я.

– Я так восхищалась талантом и обаянием вашей жены, – призналась Сисси. – Какое счастье, что мне довелось разговаривать с ней!

– Благодарю вас, миссис По. Ровена была вами абсолютно очарована. Мы поговаривали о том, что надо бы нанести вам визит, однако на мелкие радости жизни вечно недоставало времени, а после злой рок отнял ее у меня. – Рейнольдс поник головой, и по щеке его прокатилась скупая слеза. – Ну, а полиция утверждает, что личность убийцы ей неизвестна.

– Да, мы были ужасно потрясены ложными обвинениями в адрес Эдди.

– Но вашу супругу, несомненно, убил Фредерик Ренелле, что я и засвидетельствовал полицейским чинам. Мотив у него имелся, а я уверен, что нападавший был того же сложения и роста.

Рейнольдс скорбно пожал плечами.

– Он это отрицает, а улик, подтверждающих ваши обвинения, не обнаружено.

Жена сочувственно покачала головой.

– Должно быть, тюремное заточение профессора Ренелле не принесло вам утешения, ведь это – кара не за убийство вашей жены, а за другие грехи. Молю бога, чтобы со временем вам удалось добиться справедливости, – сказала она.

Лицо Рейнольдса потемнело.

– В этом не сомневайтесь, миссис По, удастся, да еще как, – объявил он, не сводя с меня взгляда. – Ровена была далеко не глупа и ни за что не пошла бы в ту комнату в верхнем этаже театра с незнакомцем. Убил ее тот, кого она не опасалась. Быть может, преступник уверен, что избежал правосудия, но это не продлится вечно.

Неумолимый, холодный, твердый, точно обсидиан, взгляд Рейнольдса был устремлен прямо на меня, и я, не выдержав этого, отвел глаза в сторону. Торжествуя победу, Рейнольдс повернулся к встревоженной Сисси и с фальшивой улыбкой на мрачном лице продолжал: