Люди как боги - Сергей Снегов

К нам кинулся Камагин и в ужасе отпрянул. Он мало общался с Андре, но узнал его сразу. Ромеро, побелев, подскочил к Андре. Среди наступившей тишины со стуком упала на пол его трость – он даже в плену не расставался с нею.

– Андре! – прервал молчание страшный шепот Ромеро. – Эли!.. Вы понимаете?

– Да, – сказал я горько. – Оболочка осталась, духа нет.

Ромеро взял Андре за руку. Теперь он говорил так спокойно, будто они встретились после недолгой разлуки и ничего не произошло:

– Здравствуй, Андре. У нас тебе будет хорошо, мы твои старые друзья. Идем, идем!

Он тихонько тянул и подталкивал Андре, тот, покачивая багрово-красными локонами, медленно шел – без охоты, без сопротивления, без понимания… Мой взгляд встретился с отчаянным взглядом Мери. Я хотел вздохнуть, но не хватило силы. Надо было напрячь мускулы, раскрыть рот – я не сумел ни того ни другого. Мери положила руку мне на плечо – я судорожно глотнул воздуха.

– Забавно, – только и проговорил я, силясь улыбнуться. – Вроде кратковременного паралича.

– Присядь, – сказала Мери.

Я примостился к сыну. Похожие на желоба нары неожиданно оказались удобными, на них можно было покачаться, как в гамаке. Астр со страхом смотрел на меня. Мне наконец удалось улыбнуться.

– Наши постели, кажется, покоятся на силовых опорах, – сказал я, только сейчас разглядев, что они висят в воздухе. – Почему ты не играешь, Астр? Я видел, как ангелы помогали тебе нести игрушки, а одного пегаса, хитрец, ты навьючил, как верблюда.

– Мне не до игр, отец, – сказал он грустно.

Астр был еще мал, чтобы узнать, что такое настоящая человеческая свобода, но с несвободой он столкнулся рано. Я не буду забегать вперед, черные главы в моем рассказе найдутся и без того, чтоб непрерывно вспоминать одно плохое.

– Играй! – сказал я настойчиво. – Играй, веселись, проказничай. Плюнь им в лицо весельем, разгневай их беззаботностью – ведь для них нет ничего приятней, чем наша скорбь. Лиши их этой радости.

Похоже, об этом он еще не думал.

– Я буду играть, – пообещал он. – Ты будешь доволен, отец.

Не знаю, сколько я сидел, молчаливый, рядом с молчащей Мери, пока не почувствовал, что мне опять стало тесно – словно вокруг снова начало исчезать пространство. Подняв голову, я встретил холодный взгляд немигающих глаз Орлана. «Машина с гляделками!» – с омерзением подумал я.

– Великий зовет тебя, адмирал Эли.

– Зачем я понадобился твоему повелителю?

– Он скажет сам.

– Такая тайна, что о ней нельзя рассказать?

– Тайны нет. Великий предлагает человечеству братский союз.

Если бы Орлан сообщил, что разрушители собираются нас освободить, я был бы поражен меньше. Все, что мы успели узнать, делало мысль о союзе с ними противоестественной.

До меня донеслось возмущенное восклицание Камагина.

Я сказал Орлану:

– У вас, похоже, решения единолично принимает властитель, а у нас они коллективны. Отойди, пока мы посовещаемся. Не исключено, что товарищи не разрешат мне идти к твоему хозяину.

– Не идти ты не можешь.

– Не идти я всегда могу. Другой вопрос, что вы способны доставить меня силой. Но насилие – неудачное начало для проектируемого вами братства…

Разрушители отошли. Для живых машин они держали себя, в общем, прилично. Я попросил настроить дешифраторы на мое излучение – совещаться будем мысленно.

Непосвященному наше собрание показалось бы странным: молчаливые люди уставились глазами в пол – и словно прислушивались к чему-то, совершавшемуся у каждого внутри.

Лишь Камагин временами импульсивно дергался и нарушал гармонию оцепенения, да из-за спин сидевших ближе ко мне доносилось унылое бормотание Андре – он все вспоминал дряхлого козлика и качал головой.

Я начал с того, что титул властителя – Великий разрушитель – не свидетельствует ни о его доброте, ни о широком разуме. Впрочем, о «доброте» разрушителей мы знаем еще с Сигмы. Он обратился с предложением о братстве не к адмиралу Большого Галактического флота, штурмующего его звездные заграждения, хотя ничто не мешало ему начать переговоры еще тогда, – нет, он предлагает союз своему пленнику, жизнью которого распоряжается, и это вызывает серьезные сомнения в честности его намерений.