Царские сокровища, или Любовь безумная - Валентин Лавров

До Тюмени поезд дошел по революционным временам необычайно быстро — всего за восемь дней. Отсюда следовало по рекам Тура и Тобол добираться до места назначения.

Над землей нависли свинцовые тучи с редкими просветами. На пристани, чуть покачиваясь на тяжелой холодной волне, перемешанной со снежной кашей, стоял пароход «Русь». Порой налетал пронзительный ветер, который нес колючую снежную крупу, и «Русь» начинала крениться и качаться, что-то внутри парохода жалобно стонало и скрежетало.

Возле сходней толпилась нервная толпа, которая пыталась штурмом взять пароход. Несколько солдат с ружьями, на которых были отомкнуты штыки, отгоняли баб в зипунах и мужиков с громадными мешками за спиной, в полушубках и валенках с галошами.

Словно обезумевшая, толпа перла прямо на штыки. Задние безудержно подталкивали тех, кто стоял впереди. И только после того, как солдаты несколько раз пальнули поверх голов, толпа чуть осадила назад.

Этим воспользовался Соколов. Прижимая мешок с царскими сокровищами к груди, он сумел протиснуться к сходням и строго сказал солдатам:

— Я по мандату Керенского! Где капитан?

Солдаты пропустили Соколова, и он поднялся на борт. На пароходе была гнусная теснота, все проходы были загромождены узлами, мешками, корзинами. На них сидели люди, счастливые тем, что сумели попасть на «Русь». Молодайка, опустившись широким задом на чемодан, грудью кормила младенца, стараясь укрыться от пронзительного ветра толстым вязаным платком. Пьяный старик в треухе играл на балалайке и весело выкрикивал непристойные частушки.

Капитан с помощниками стоял в проходе под крышей. Соколов представился и сказал:

— Мне по службе необходимо отдельное купе! — показал свое командировочное удостоверение, подписанное Керенским, и протянул пятьдесят рублей.

Капитан деньги отстранил:

— За кого вы меня принимаете? — подозвал боцмана, что-то приказал ему.

Тот обратился к Соколову:

— Следуйте за мной! — и удивительно быстро заскользил среди серой массы пассажиров, словно нож масло разрезая толпу. Соколов едва поспевал.

Поднялись на верхнюю, вторую палубу. Боцман остановился у дверей, всунул в замочную скважину короткий ключ, толкнул дверь.

— Все это ваше! — Доверительным тоном, с усмешкой: — В этом купе бывший царь находились. Удобств, извиняйте, в каюте нет. В каюту никого не пускайте, хотя бы стали ломиться. Держите дверь на запоре. Это последний рейс в Тобольск, вот люди и лезут словно очумелые. — Сделал многозначительный жест пальцами, словно мусоля бумажки, робко улыбнулся. — Вы насчет денег что-то говорили?

Соколов протянул ему ассигнацию, и боцман коротко бросил:

— Спасибо! — и заспешил прочь.

Соколов повернул задвижку замка.

Каюта была одноместной, с двумя полками: одна, маленькая, под потолком — для вещей, а другая для лежания. Воздух был сырым и промозглым, пахло кислым человеческим потом и дешевым табаком. Сквозь грязное стекло был виден неприютный берег, покрытый тонким слоем снега.

Из каюты выходить было нельзя — сокровища Соколов не рискнул бы оставить, а с мешком идти в туалет — слишком неудобно, да и каюту толпа заняла бы моментально.

Соколов приказал себе: «Ровно сутки я должен оставаться в каюте, надо терпеть, и я вытерплю». И словно погрузился в дрему, в полусонное состояние.

Вскоре пароход застучал машиной. Зашлепали лопасти, «Русь» двинулась. Берег углом стал отходить назад. Было слышно, как по борту шумит вода. В каюте словно стало теплей. Соколов перекрестился: «Слава Тебе, Господи! Такой путь длинный и трудный проделал и вот уже завтра смогу избавиться от этого окаянного мешка».