Царские сокровища, или Любовь безумная - Валентин Лавров

Ну как, вдохновенно? — И Керенский снова воздел руку к потолку.

Джунковский подумал: «Меня вызвали из армии, кажется, для того, чтобы я слушал декламацию!» Но подавил гнев, сменил его на хитрость стратега. Мягко произнес:

— Блок — поэт замечательный, но мы немного отвлеклись от главной темы. Солдаты понимают, что вы, Александр Федорович, только что стали военным министром и ничего не могли успеть изменить. Но теперь надо ждать ваших мудрых решений. Так, к примеру, считает известный вам граф Соколов-младший, которого я недавно встретил. Он вообще в восторге от вас.

Керенский с важностью кивнул:

— Да, конечно, у меня как у политика немало, э, поклонников и поклонниц. Но я человек не честолюбивый. Больше меня тревожит то, что сейчас вам, э, героям фронта, очень трудно. Но скоро станет легче. — И он вновь впал в экстаз, заговорил словно в горячечном бреду: — Да-с, очень скоро вам станет намного легче. Не все понимают своих стратегов. Наполеона поначалу тоже не понимали. Над Суворовым смеялись. Я все просчитал! И вопреки мнению скептиков, войну, сударь мой, будем продолжать до полной победы. Я решил играть ва-банк. — Оглянулся, словно кто-то мог подслушивать, подался туловищем вперед, выбросил вверх руку. — Открою военную тайну. Только обещайте — никому ни-ни!

Джунковский в ответ лишь что-то хмыкнул. Керенский перешел на заговорщицкий тон:

— Я готовлю стремительное наступление на Юго-Западном фронте. В самые ближайшие дни. Уже разработал стратегические планы.

Джунковский не удержался, вставил слово:

— Александр Федорович, извините, но об этом секретном плане уже знают даже трактирные лакеи. Первоначально наступление планировалось начать десятого июня, но…

— Но пришлось перенести на пятнадцатое, — торопливо проговорил Керенский. — Еще не закончили подбрасывать живую силу и технику. Эта дата окончательная и, — помахал перстом, — пересмотру не подлежит.

Джунковский подумал: «Можно представить, чего стоит стратегический план, составленный под эгидой присяжного поверенного!»

Керенский азартно продолжал:

— Именно пятнадцатого, одновременно с артиллерийской подготовкой, с этим салютом нашей победоносной армии я прибуду в Тернополь. Да-с! Я сам приеду воодушевлять солдатушек. Сейчас там сильны позиции некоего капитана… — Керенский отыскал на столе записную книжку, по слогам прочитал: — Дзе-ватовского, большевика и провокатора. Это сообщил мне начальник штаба фронта Духонин. Я должен в присутствии тысяч людей развенчать его фальшивые призывы к позорной капитуляции.

— Да чего там устраивать полемики, — отозвался Джунковский, — судить его как немецкого агитатора.

Керенский теперь слушал внимательно. Он, кажется, неожиданно для самого себя сказал:

— К высшей мере будут приговариваться единицы — лишь за самые тягчайшие преступления. — Он снова уселся за стол, что-то долго писал на листе бумаги, потом решительно произнес: — В Тернополе я всем покажу, что русский солдат — самый дисциплинированный и горячо любящий своих начальников. Я буду агитировать в Первом гвардейском корпусе. Нужно уметь найти зажигательные слова и произнести их доходчиво. Мы, дети революционных лет России, воспламеним в доблестных сердцах гвардейцев огонь любви к нищему, но бесконечно дорогому Отечеству. И тогда солдатушки полюбят Россию так, как люблю ее я. Тэк-с! Славные воины за меня хоть в огонь, хоть в воду! Ибо знают, как я люблю Отчизну. Перефразируя слова Гамлета у могилы, э, Офелии, скажу — вы, разумеется, помните, это из пятого действия. — Он прижал ладонь к груди: — «Я люблю Россию, как сорок тысяч русских ее любить не могут!»