Царские сокровища, или Любовь безумная - Валентин Лавров

Джунковский мысленно произнес: «Слава Тебе, Боже! До этого фигляра мои слова, кажется, дошли!»

Керенский вновь прошелся по кабинету туда-сюда, покачал головой:

— Можно быть прекрасным воином, но никудышным политиком. Бисмарк точно сказал: «Политика есть искусство возможного». Да-с!

Джунковский моментально нашелся:

— Тот же Бисмарк, кстати, находясь в России, утверждал: «Политика — это недуг, который надо лечить кровью и железом». Вот вы весьма политичны с Лениным, Троцким и прочими заговорщиками. Но если Ленин и его приспешники сумеют силой отнять у Временного правительства власть, то всех вас, министров, сразу же расстреляют, потому что большевикам надо будет укреплять свою диктатуру.

Керенский вплотную подошел к Джунковскому, наклонил набок голову, произнес трагическим тоном:

— Вы ведь не знаете, что с Лениным мы из одного города — Симбирска? И наверняка не слыхали, что мой отец был начальником отца Володи? Пусть в разные годы, но мы учились в одной гимназии. И главное, мистически-загадочное, — многозначительно поднял указательный палец вверх, — мы даже родились в один и тот же день — двадцать второго апреля. И как я могу убить Ульянова? С ранних лет в нашем доме я слышал от родителей эту фамилию — Ульяновы. Лично мне Володя Ульянов симпатичен, но, к сожалению, по натуре своей он интриган и заговорщик. Зато, как большинство полукровок, очень умен. Нет, никогда я не отдам приказа о его расстреле. Не могу и не хочу!

Джунковский усмехнулся:

— Опубликованы в газетах неопровержимые документы: Ленин, Ганецкий, Троцкий и прочие — германские шпионы. Идет война, и если мы не уничтожим внутреннего врага, то он всадит нож в нашу спину. Тем более что большевики заявляют весьма приятную для пролетариев программу: немедленное заключение мира, объявление буржуазии вне закона, то есть провозглашение кровавого террора и разрешение крестьянам захватывать помещичьи земли, а рабочим — фабрики и заводы.

Керенский кисло усмехнулся:

— Все это чепуха, обещать можно что угодно.

— А простые люди, преимущественно из тех, что ненавидят труд, как таковой, очень любят химерические обещания.

— Вы, Владимир Федорович, прекрасно оппонируете, могли бы стать великолепным оратором.

Джунковский, призвав на помощь все свои актерские возможности, прижал руку к груди и с пафосом воскликнул:

— Дело не во мне — генералов много, а вот Керенский у нас один. Дорогой Александр Федорович, ведь вы падете первой жертвой этих головорезов. Россия, слез не утирая, станет вечно скорбеть о вас…

Керенский слушал внимательно, затем печально закрыл веки, прислонил к ним носовой платок. Потом он принял вид, полный глубокомыслия. Несколько раз, словно что-то серьезно обдумывая, прошелся по кабинету, поглаживая ладонью подбородок. Остановился возле Джунковского, резанул рукой воздух и с торжественным пафосом произнес:

— В ваших словах, генерал, есть много сермяжной правды. Что касается смертной казни, то вы меня убедили, я вновь ее введу — на пользу революции. — Протянул руку: — Спасибо, что посетили меня!

Джунковский мысленно перекрестился: «Дошло до сознания этого остолопа, слава богу!» И еще, все время разговора помнил о просьбе графа Соколова. Уже стоя в дверях, сказал:

— Александр Федорович, вы наверняка слышали о подвигах Аполлинария Соколова?

— И что он хочет? — Керенский нетерпеливо дергал ногой, бросал взгляды на каминные часы и на дверь, давая понять, что аудиенция закончена. — На передовую? Такие люди там нужны. Пусть рапорт на мое имя напишет, я его направлю в распоряжение штаба Юго-Западного фронта.

— Пока его желание скромнее.

— Уточните! — Керенский был явно недоволен затянувшимся разговором.

— Согласно воинскому уставу, граф Соколов обязан о проведенной операции по потоплению германской субмарины «Стальная акула» доложить командиру, который отдавал ему приказ.

— Пусть докладывает, разрешаю!

— Дело в том, что этот приказ отдавал… государь Николай Александрович. Соколов хотел бы увидать царя…