Записки «черного полковника» - Сергей Трахимёнок

После встречи с Расимом и передачи рукописи Б.Н. Ухналеву, Корбалевич весь день провел на службе. День этот прошел в текучке общения с начальством и подчиненными, но стукнуло шесть вечера, и пришел час работы с документами. Леонид закрылся на ключ, взял ручку и включил запись беседы с Расимом, чтобы еще раз остановиться на её ключевых моментах.

Выделив в разговоре Расима с Эрдемиром ряд моментов, в том числе и излишнюю задиристость Расима, которая могла насторожить Эрдемира, Корбалевич написал справку о встрече с Расимом и стал составлять план мероприятий по данному делу. Затем он позвонил Михно, но того уже не было. Корбалевич взглянул на часы — девять вечера.

Он черкнул на календаре «Михно», спрятал документы и записи в сейф и вышел в коридор.

Закрывая дверь на ключ, он увидел Гольцева, который выходил из своего кабинета.

— Ты чего так поздно? — спросил он своего зама. — Десятый час.

— Придерживаюсь старых традиций: пока начальство на месте, я тоже работаю.

— А у тебя что, в моем кабинете жучок? Ты слышишь, как я закрываю двери?

— Нет, шеф, у меня оперативная интуиция. В этом здании когда-то работали с десяти утра до семнадцати. Потом был перерыв до двадцати, а потом следующий блок до двух часов ночи. Но даже после двух, если в кабинете Председателя горел свет, начальники управлений не уходили домой, а следовательно, не уходили и начальники отделов и так далее.

— Может, это было и правильно, — сказал Корбалевич. — Вот хотел видеть Михно, а его уже нет на месте.

— Давай вызовем, — сказал Гольцев. — У них у всех сейчас мобилы.

— Ладно, пусть отдыхает, еще наработается, когда начальником станет. Он парень перспективный.

— У нас был один такой, — сказал Гольцев. — Он к «конституционникам» ушел на должность старшего опера, не стал дожидаться должности у нас.

— Ты зря на него бочку катишь, опер он был способный.

— То-то этот способный в тюрьму угодил.

— Чуть в тюрьму не угодил, надо говорить, чуть.

Они помолчали немного, потому что дошли до часового, и продолжили разговор уже на крыльце «здания с колоннами».

— Видишь ли, — сказал Корбалевич, — мы люди военные, а у военных всегда воспитывалось честолюбие, стремление сделать карьеру. Но одновременно существовали и сдержки для карьеризма нечистоплотного.

— Это какие же? — съехидничал Гольцев.

— Офицерские традиции, некий негласный кодекс поведения по отношению к своим. Это было особенно важно там, где использовались методы конспиративной работы. Они всегда связаны с так называемой дезинформацией, то есть ложью. Но эта ложь допускалась только в ситуациях, связанных со службой и противодействием противнику. В советские времена это отошло на второй план, но появились критерии так называемого социалистического правосознания, оно тоже в конфликтных ситуациях могло быть показателем того, что одна сторона была правой, а вторая нет. А сегодня нет ни первого, ни второго.

— Зато есть третье — рынок.

— Служба государству не есть рыночная категория.

— Это ты говоришь, а наши идеологи ничего внятного об этом сказать не могут. И наши сотрудники не видят ничего необычного в том, чтобы чуть-чуть приукрасить результаты своей работы. Тем более, что начальство все время требует этого.

— Ну, это не большой грех, если сотрудник покажет товар лицом.

— Все дело в том, что рано или поздно таким товаром уже никого не удивишь. А хочется еще чего-нибудь, то ли севрюжины с хреном, то ли…ордена.

— Слушай, елы-палы, а у меня дома пожрать ничего нет, давай зайдем в кафе «У Янки» и поужинаем.

— Не люблю я это кафе, там такая темнота вечером.

— Темнота — друг молодежи. Закажем драников в горшочках или мочанку, выпьем по рюмочке.

— Да там сейчас все занято, молодежь время убивает.

— Молодежь, она все больше у стойки бара тусуется, а мы с тобой в зал пойдем.

— Идем, куда же мне деться, раз начальство приглашает?

Они прошли в кафе-подвальчик на улице Карла Маркса, заняли свободный стол в зале.

— Вот видишь, — сказал Корбалевич, — почти свободно, зато там, в первом зале, возле бара ни одного свободного места.

— Да ты прямо завсегдатай этого места, все знаешь.

— Меня в отличие от тебя жена не кормит.

— Заведи и кормись.

— Времени нет на изучение и принятие решения. Да и потом перед сыном неловко.

Подошла официантка.

— Две мочанки, — сказал Корбалевич, — сок и двести водки.

— Селедочки под водочку? — игриво спросила официантка.

— Можно и селедочки.

Официантка ушла, а коллеги продолжили начатый на улице разговор.

— Вернемся к товару лицом… Опять же с предшественником Михно что произошло? Я ему говорил: «Леха, потерпи, будет тебе должность старшего через год». А он мне: «Если я буду на каждой должности по году задерживаться, то когда до генерала дослужусь?»

Официантка принесла водку в колбочке, рюмки, хлеб и селедку. Они выпили, закусили, и разговор пошел оживленнее.

— И вот, — продолжил Гольцев, — уже тогда я понял, что он за человек. Он в генералы метил.

— Да все это не симптом, — сказал Корбалевич. — Каждый курсант мечтает стать генералом, лейтенант — полковником, а капитан мечтает быстрее уйти на пенсию.

— Понимаешь, он уже был старшим лейтенантом, но все еще хотел быть генералом. А это уже симптом карьеризма. И он его сгубил.

— Да не симптом карьеризма его сгубил! Его сгубила наша система оценки результатов работы.

— Знаешь, а в мирное время без такой системы работать невозможно.

— У спецслужб нет разделения на мирное и военное время. Просто в военное время другие методы, и повышена планка расплаты за ошибки и провалы.

— Леонид, не обманывай себя. В мирное время, чтобы держать в форме сотрудников, нужны четкие критерии…

— Вот эти критерии и привели нашего коллегу и бывшего сотрудника отдела к фальсификации.

— А чего же они других не привели?

— Это случайность, что они других не привели…

— Ладно, давай выпьем, а то без этого трудно разобраться, кто прав, а кто нет.

Они допили водку. Гольцев заказал еще по сто.

— Это под горячее, — сказал он.

Официантка принесла горшочки с мочанкой. А потом пошла за новой порцией водки.

Коллеги вскрыли горшочки, но есть не начинали, честно ожидая очередную порцию спиртного, полагая, что, может, она позволит привести к единому знаменателю их профессиональные разногласия.