Последний занавес - Найо Марш

Она была в черном, но выглядела так эффектно, что мысль о трауре как-то не приходила в голову. Блестящая грива пепельных волос и челка, голубые веки, потрясающие ресницы, идеально гладкая кожа. На ней были бриллиантовая брошь, браслет и серьги. Соня остановилась прямо у порога.

— Извините за вторжение, — сказала она, — я так понимаю, вы из полиции?

— Правильно понимаете, — ответил Аллейн. — Мисс Орринкурт?

— Она самая.

— Добрый день. Это инспектор Фокс.

— Послушайте-ка! — Мисс Орринкурт двинулась к ним профессиональной сценической походкой. — Хотелось бы знать, что здесь происходит. У меня, как и у любого, есть права, и я их должна отстаивать, не так ли?

— Вне всяких сомнений.

— Спасибо. Очень любезно с вашей стороны. В таком случае, быть может, вы скажете, кто пригласил вас в покои моего покойного жениха и чем вы тут занимаетесь?

— Нас пригласила его семья, и занимаемся мы своей работой.

— Работой? И что же это за работа? Впрочем, можете не отвечать, — сердито продолжала мисс Орринкурт. — Я и так знаю. Они что-то затевают, верно? Решили отделаться от меня. Итак, в чем дело? Хотелось бы знать. Выкладывайте. В чем дело?

— Для начала скажите, как вы узнали о нашем приезде и почему решили, что мы — офицеры полиции?

Опершись о локти, она села на кровать, и волосы ее упали на плечи. Позади алело расстеленное стеганое одеяло. «С чего это ей вздумалось стать театральной актрисой, — подумал Аллейн, — ей бы гораздо больше подошла роль модели на обложке журнала». Соня лениво перевела взгляд на ноги Фокса.

— Да и так понятно, что вы из полиции. Посмотрите на башмаки своего дружка. Смех, да и только!

— Что скажете, приятель? — пробормотал Аллейн, перехватывая взгляд Фокса.

Тот откашлялся.

— Э-э… туше. С юной дамой, да еще с таким острым зрением, мне мало что светит, как думаете, сэр? — осторожно вымолвил Фокс.

— Ладно, хватит, — оборвала его мисс Орринкурт. — Так в чем все-таки дело? Решили, что ли, что в завещании что-нибудь не так? Или что-то еще? И с чего это вы принялись рыться в ящиках моего покойного жениха? Выкладывайте!

— Боюсь, вы неправильно оцениваете ситуацию. Все наоборот, — сказал Аллейн. — Мы на работе, и часть этой работы состоит в том, чтобы задавать вопросы. И уж поскольку вы здесь, мисс Орринкурт, не соблаговолите ли ответить на один-другой?

Аллейн отметил, что она смотрит на него, как смотрит на чужака какое-нибудь животное или совершенно лишенный детских комплексов ребенок. Вряд ли от нее можно добиться чего-нибудь, кроме безупречно артикулированных звуков. Его передергивало всякий раз, как он слышал ее диалект кокни с гортанными обертонами, а также фразы, само построение которых казалось совершенно фальшивым, словно она отказалась от своего естественного выговора ради плохо усвоенного кинематографического жаргона.

— Всем на сцену! — защебетала она. — Смотрите-ка! И что же вас интересует?

— Завещание, например.

— С завещанием все в порядке, — отрезала она. — Можете хоть весь дом вверх дном перевернуть. Хотите, полезайте в дымоход. Другого завещания все равно не найдете. Это я вам говорю, и уж я-то знаю.

— Откуда такая уверенность?

Соня небрежно откинулась на спинку кровати.

— Ладно, так уж и быть, скажу. Когда я пришла сюда в тот вечер, поздно, жених мне последней завещание и показал. Он вызывал старика Рэттисбона и двух свидетелей, они подписали его. И он мне показал. Чернила еще не просохли. А старое сжег в камине, вот здесь.

— Ясно.

— Вот так-то. — Она немного помолчала, разглядывая ногти, покрытые лаком. — Людям кажется, что я бесчувственная, а на самом деле я очень переживаю. Честно. Он был такой славный. И когда девушка собирается замуж и все так хорошо и чудесно, каково, если все так оборачивается? Ужас. А пусть говорят что хотят, мне все равно.

— А как он выглядел, плохо?

— Все об этом спрашивают. И старуха Полин, и Милли. Талдычат и талдычат одно и то же. Честно. Надоело уже. Ничего особенного, обычный приступ, и настроение какое-то не то было. А что удивительного, ведь он так наелся, ну а потом вся эта история. Я подала ему горячего молока, поцеловала на ночь, ему вроде лучше стало, и это все, что я знаю.

— А он пил горячее молоко, пока вы с ним оставались?

Она небрежно переменила позу и, прищурившись, посмотрела на него.

— Точно. Пил, и пил с удовольствием.

— А лекарство?

— Он сам себе приготовил микстуру, но отставил в сторону. Я говорила ему, будь хорошим мальчиком, выпей, но он сказал, что немного выждет, может, его животик и так поправится. Потом я ушла.

— Хорошо. Мисс Орринкурт, — Аллейн засунул руки в карманы и внимательно посмотрел на нее, — вы были искренни со мной, я последую вашему примеру. Вы спрашивали, чем мы тут заняты. Скажу. Наша работа, или, во всяком случае, важнейшая ее часть, состоит в том, чтобы выяснить, зачем вы устраивали все эти ребяческие розыгрыши, да еще так, чтобы подозрение падало на внучку сэра Генри?

Она вскочила на ноги так стремительно, что Аллейн буквально физически почувствовал, как у него напряглись нервы. Она стояла почти вплотную к нему — нижняя губа выпятилась, ниточки бровей сошлись в струну. Она походила сейчас на рисунок в мужском журнале — иллюстрацию к рассказу о взбунтовавшейся мебели в спальне. Вот-вот какая-то реплика сорвется с губ, вернее, из зажатого во рту воздушного шара.