Последний занавес - Найо Марш

— Вчера все утро, — начал Томас, — после того как мы прочитали письма, бушевала, можно сказать, настоящая буря. Непонятно даже, кто воевал на чьей стороне, разве что Пол, Фенелла и Дженетта порывались сжечь письма, а Полин с Дездемоной считали, что в них есть нечто важное и надо их сохранить. К обеду, это я вам точно говорю, атмосфера раскалилась до предела. И тут, понимаете ли…

Томас замолчал и задумчиво посмотрел на какое-то пятно на стене позади Фокса. Была у него такая странная манера обрывать рассказ посредине: словно граммофонную иглу внезапно сняли с пластинки. И было непонятно, толи Томас никакие может найти нужное слово, то ли его мысль внезапно приняла совершенно иное направление, то ли он просто забыл, о чем говорит. Если не считать легкого блеска в глазах, выражение лица его оставалось загадочно-неподвижным.

— И тут… — после продолжительной паузы вернул Томаса к рассказу Аллейн.

— Потому что, если подумать, — вновь заговорил Томас, — такую вещь меньше всего предполагаешь обнаружить в блюде с сыром. Естественно, это был новозеландский сыр. Папа везло на друзей.

— Фокс, как вы думаете, — терпеливо сказал Аллейн, — что бы это могло быть? Ну, то, что меньше всего предполагаешь обнаружить в блюде с сыром?

Томас не дал Фоксу ответить и продолжал:

— Старое фарфоровое блюдо. Довольно красивое, ничего не скажу. Голубое, с белыми лебедями по краям. Очень большое. В благополучные времена в него помещался целый круг «Стилтона»[40], ну а сейчас, конечно, лежал лишь небольшой кусок. Довольно смешно, конечно, но из этого следует, что там оставалось много места.

— Места — для чего?

— Поднял крышку и увидел то, что было под ней, Седрик. Он взвизгнул, но Седрик так часто кривляется, что на это особого внимания не обратили, разве что кто-то фыркнул раздраженно. А потом он взял ее, подошел к столу — кажется, я забыл упомянуть, что она всегда лежала на серванте — и уронил прямо под ноги Полин, которая и без того пребывала в крайне нервном состоянии, а тут вообще оглушила всех своим криком.

— Уронил — что? Блюдо? Или сам сыр?

— Сыр? О Господи, — пораженно вскричал Томас, — о чем это вы? Книгу, конечно.

— Какую книгу? — машинально спросил Аллейн.

— Ну как какую, ту самую. Ту, что взяли из стеклянного ящика в гостиной.

— Ах вон оно что, — протянул Аллейн. — Ту самую. О бальзамировании?

— А также о мышьяке и всем остальном. Положение щекотливое, ужасное, потому что папа-то уже, по специальной договоренности, был забальзамирован. Все были потрясены. Как можно позволять себе такое, мелькнуло в голове у каждого, и, конечно, со всех сторон послышались крики: «Пэнти», — а Полин во второй раз за последние три дня практически упала в обморок.

— Правда?

— Да, а потом Милли вспомнила, что видела, как Соня держит книгу в руках и еще как Седрик читал вслух самые страшные места про мышьяк, и все стали вспоминать, как Баркер не смог найти крысиную отраву, когда она понадобилась для «Брейсгердла». Узнав об этом, Полин и Дездемона столь многозначительно посмотрели друг на друга, что Соня пришла в ярость и заявила, что и минуты больше не проведет в Анкретоне, только уехать не получилось, потому что нет поезда, и она вышла под дождь и села в двуколку, а сейчас слегла с бронхитом, которому подвержена издавна.

— Она все еще в Анкретоне?

— Ну да. Где же еще? — Томас удивленно посмотрел на Аллейна и вновь надолго замолчал.

— Так это и есть то открытие, о котором вы говорили по телефону? — осведомился Аллейн.

— Что? Открытие? Какое открытие? Да нет же, конечно, нет! — воскликнул Томас. — Теперь я понимаю, о чем вы. Нет, нет, это ерунда в сравнении с тем, что мы потом нашли в ее комнате!

— Что нашли, мистер Анкред, и в чьей комнате?

— В Сониной. Мышьяк.