Галиция. 1914-1915 годы. Тайна Святого Юра - Александр Богданович

Белинского разбудил голос, тихо читающий Евангелие:

– «И по своему всеблагому милосердию да простит тебе Еосподь согрешения слуха, видения…»

«Это же соборование!» – встрепенулся он и поспешно открыл глаза, однако тут же успокоился, поняв, что церковный обряд совершается не над ним. У соседней койки священник помазывал губы елеем тяжелораненому артиллерийскому офицеру. Тот лежал с широко раскрытыми глазами, отрешенно уставившись в потолок. Лицо священника показалось капитану знакомым. Вспомнил: вместе ехали с вокзала в автомобиле по приезде во Львов. У него была необычная фамилия – Ксифти.

Прислушиваясь к красивому баритону, Белинский невольно подумал: много ли у него самого накопилось забытых или неведомых грехов и все ли они отпускаются при елеосвящении.

В конце концов монотонное чтение тайносовершительной молитвы снова вернуло его в сон.

Когда на слабый стук в дверь он снова открыл глаза, койка соседа уже была пуста. Дверь отворилась, и он увидел Анну. Он не сразу узнал ее в халате сестры милосердия с большим красным крестом на груди. Белоснежный платок особенно подчеркивал ее удивительную красоту. Белинский с тревогой следил за каждым ее движением: как она закрыла дверь, подошла, присела на стул. Ее глаза, еще недавно искрившиеся веселым смехом, сейчас были пусты: ни укора, ни радости – глаза человека, смиренно принявшего удар судьбы.

«Она все знает», – подумал он – ведь ее дядя был тогда в ресторане. Это мучило его с того момента, как он пришел в сознание, и все это время он пытался представить ее реакцию, тщетно подыскивая слова для объяснения.

– Анна… – начал было он, но она движением руки остановила его:

– Не надо, вам сейчас не следует говорить.

Отведя взгляд в сторону, она произнесла ледяным тоном:

– Я все знаю и не осуждаю вас. Не знаю, как поступила бы сама на вашем месте.

Затем встала и подошла к окну.

– Мы уезжаем. В Вену. Отец принял это решение сразу, как только узнал обо всем от дяди. Ему обещают пропуска в Бухарест. Мама поправилась и сможет перенести дорогу. Во Львове нас уже ничто не задерживает. Наших раненых в городе почти нет, а за инвалидами присмотрят монахини. – Она помолчала и, опустив глаза, проговорила: – Отец, наверное, прав: это время не для нас…

Он попытался приподняться на локтях, сказать, что для настоящей любви не может быть преград во времени, не может быть преградой политика и все эти «измы» цивилизации, допустившей такую кровавую зверскую бойню, но она вновь остановила его:

– Прошу, не надо. Если захотите – напишете мне. – Еще раз окинув его долгим грустным взглядом, она вымолвила: – Прощайте, капитан, берегите себя, – и быстро вышла из палаты.

Белинский с минуту не отрывал взгляда от двери, словно ожидая, что она снова откроется и все повторится сначала: она войдет, но все будет уже не так, все непременно будет по-другому, они не допустят, чтобы счастье так глупо и бессмысленно ускользнуло от них. Но он почувствовал: то, чего он так боялся, произошло – возможно, он потерял ее навсегда. Забыв обо всем, он сделал попытку встать, чтобы догнать, остановить ее, но сильная боль пригвоздила к кровати, и безмерное отчаяние овладело им.