Галиция. 1914-1915 годы. Тайна Святого Юра - Александр Богданович

– Это еще не все, – добавил кто-то еще из военных. – Под предлогом служебной надобности они свободно ездят в Россию и провозят письма и посылки, обходя нашу цензуру.

– Но я могу сообщить более, господа, – доверительно понизив голос, вставил Дудикевич, – конечно, только в этом кругу. Евреи признаны непригодными как боевой материал, и сейчас рассматриваются соответствующие меры по сокращению пополнения ими укомплектований. Командиры частей, дивизий и корпусов получат распоряжение провести анализ по этому поводу исходя из опыта истекшего периода кампании.

– Это следовало сделать раньше, – критически заметил начальник штаба. – Мы здесь уже давно поняли, что отказ от решительных действий в отношении евреев из-за страха перегнуть палку дает противоположный результат. Пример этому – недавний случай в Клепарово, когда всего лишь три еврея привели в расстройство работу целой станции во время повышенной потребности в перевозках.

Речь шла о жителях деревни Баторувка Пинхусе Готельфе, Давиде Шледбфе и Герше Гейдельгейде, арестованных за то, что угрожали работникам станции Клепарово передать список тех, кто работает на русских, австрийцам (когда те вернутся). В результате вместо двухсот человек на работу вышли только тридцать.

Губернатор многозначительно кивнул – он лично подписал телеграмму в Киев, касающуюся этого случая, дабы избежать «всяких сомнений в толковании содеянного» и применения к арестованным смертной казни в порядке двенадцатой статьи Правил военного положения.

Глядя на важную мину губернатора, Алексеев подумал про себя: известно ли тому о «решительных мерах» его градоначальника в отношении львовских евреев?

Алексееву удалось без особых хлопот уважить просьбу Грудского приструнить Скалона. Получилось это как-то само собой и довольно просто.

Сушков сообщил, что градоначальник ищет возможность встретиться с ним приватно. Они встретились и быстро нашли общий язык. При этом Скалой «весьма озабоченно» воспринял слова полковника о том, что молва приписывает ему «слишком предвзятое отношение» к местным евреям. В подтверждение «ответственного восприятия» градоначальником этих замечаний в гостиничный номер полковника был доставлен ящик с аккуратно упакованным набором столового серебра, ковром французской мануфактуры «Обюссон» и ружьем фирмы «Меркель» в инкрустированном серебром футляре.

После этих «трудов» Алексеев с чистой совестью принял от Грудского пакет от «уважаемых еврейских авторитетов города».

Звуки приближающегося военного оркестра прервали беседу – войска гарнизона выстраивались перед дворцом. Прилегающие улицы быстро заполнялись любопытствующими горожанами.

Губернатору подали шинель и фуражку, и он в сопровождении заместителя коменданта города графа Адлерберга вышел на балкон.

В ответ на его приветствие с площади грянуло мощное «Здравия желаем, ваше высокопревосходительство». С деревьев взметнулись огромные стаи ворон.

Губернатор замешкался, невольно проводив глазами эту черную напасть, закрывшую собой почти полнеба, потом встряхнулся и начал свою речь:

– После продолжительных кровавых боев мощная австрийская армия поддалась под непобедимым напором победоносного российского войска, которое, по желанию своего царя неудержимо двигаясь вперед, морем своей благородной крови смывает пятно неволи с колыбели русского народа…

Он продолжал говорить, но его слова тонули в диком вороньем грае.

Полковник Алексеев вместе с другими не мог оторвать завороженного взгляда от этой жуткой, зловещей тучи, колышущейся над головой русских солдат.

«Не к добру», – подумал он.