Женщина с большой буквы Ж - Эльвира Барякина

Население лишь отчасти белое. Азиаты, индусы, черные, мексиканцы, вообще не пойми кто – как на советских плакатах «Если дети всей Земли…».

Толстяки: в Союзе люди толстели салом; здесь – пышным жиром.

В небе самолеты, вертолеты, дирижабли – стаями…

Инвалиды… Откуда их здесь столько?

Дороги!!!

…Баба Капа выписала нас в Америку из-за подруги Аделаиды. Та заявила ей, что одинокими в старости бывают только дураки и грешники.

– К тебе на похороны разве что могильщик придет, – сказала она.

Капа расстроилась. Несколько недель она думала, кому из родственников доверить свое оплакивание. Конкурс выиграли Кегельбаны. Капа решила вывести их из советского рабства и тем самым обеспечить себе и место в раю, и толпу на похоронах.

Большая машина привезла нас в какой-то поселок, застроенный бесконечными рядами однотипных домов.

– Я тут обычно летом живу, – сказала баба Капа, открывая застекленную дверь. – А на зиму переезжаю в Лос-Анджелес – там теплее.

Под жилье нам выделили второй этаж, где мы тут же заблудились. Искали выход, дергали двери, а там – кладовки. Полчаса гадали, как включается вода в ванной. Спросить стеснялись – баба Капа окончательно подавила нас своей шляпой, машиной и наличием телевизора в каждой комнате.

Воскресенье. Мне не спалось – смена часового пояса, неправильная неквадратная подушка. По телику на всех каналах – религиозные проповеди. Все по-английски. Все не по-нашему.

Инстинктивно я относилась к Штатам как к чужой стране. Тут чудеса, тут звери бродят… Теперь это была моя родина.

Дома у бабы Капы еще можно было сидеть, но стоило высунуться наружу, и все – беда. Здесь водители пропускали пешеходов, здесь люди улыбались чужим и спрашивали, как дела. И на меня нападала немота и тихий ужас.

Цены не поддавались описанию. Если считать по реальному курсу доллара, то все стоило в десятки раз дороже. Но никто на это не обращал внимания: как будто молоко за 6 рублей – это нормально.

Продукты в магазинах были красивые, как на натюрмортах. Морковь – очищенная! Мясо – расфасованное! Хлеб – и тот порезан.

В овощном отделе я чувствовала себя первооткрывателем. Репа с рогами, какие-то стручки, корочки, венички…

Все измерялось в фунтах и дюймах. Разобраться в этом было невозможно.

Каждые выходные баба Капа возила нас по окрестностям. Мы громко восторгались, чтобы доставить ей удовольствие. Нью-Йорк нам действительно нравился: в этом городе чувствовался особый пульс – как на космодроме.

Русский район Брайтон-Бич казался здесь сиротой в гостях. В магазинах – те же советские тети, в газетах – та же чушь, перевернутая с ног на голову. Мы с Кегельбаном все смеялись над местными витринами: «Айскрим: Ванила amp; Карамел флавор»[3]. Кой черт писать по-русски английские слова?

Опять воскресенье. Мне осточертело сидеть дома, и я решилась на вылазку. Солнце, яркость, цветы… У соседа из клумбы росли две березки – тоненькие, жалкие какие-то… Как там мой «Вагонник» поживает? Как мама? Как сестра?

Улицы были пустынны – лишь изредка машина проносилась и исчезала за поворотом. Я бродила целый час, но так никуда и не дошла: кругом только домики, домики, домики… Не хватило терпения – повернула назад.

Двери везде стеклянные, замки условные – приходи кто хочешь, бери что хочешь.

Баба Капа нас не любила. Мы ржали по вечерам, а у нее – мигрень. Она звала батюшку освящать дом, а мы ему руку не целовали. Поп пел, мы приплясывали: у нас где музыка – там дискотека.

Мою свекровь Капа доводила тем, что выкидывала продукты. Груши полежат три дня – выбрасывает. А зачем брала? Мы в Союзе из-за них по пять часов в очереди стояли.

Димочка просил у нее машину – не давала. Ругалась, что мы у нее на шее сидим, а сама на работу не пускала: за иждивенцев ей полагались налоговые льготы.

Однажды Аделаида сказала Капе:

– Они отправят тебя в дом престарелых. Все деньги заберут, а тебе ни цента не оставят.

Баба Капа начала кричать. Соседи шарахались от нас: она им говорила, что мы у нее по шкафам лазаем и ищем золото.

Через месяц мы с Димочкой переехали в Брайтон-Бич.