Дикая история дикого барина - Джон Шемякин

У моего любимца Собакевича в зале был портрет «героини греческой Бобелины, которой одна нога казалась больше всего туловища тех щеголей, которые наполняют нынешние гостиные…».

Собакевич у нас рисуется каким-то кряжистым ретроградом, противником прогресса и просвещения. Прижимистым таким консерватором, человеком без фантазии. Сквалыжным деспотом. А я с этим не согласен. Михаил Семёнович Собакевич у себя на стенах дома своего крепкого держал не какие-то бессмысленные пасторали или, господь обереги, жанровые сцены русской старины. На стенах у него были развешены портреты героев греческой революции. Сплошь греческие националисты и борцы. Натуры сплошь отважные, опасные, восторженные и кровожадные. Отчаянные романтики, кстати. Специфические, конечно, но романтики.

«Маврокордато, Колокотрони, Канари, Миаули», – перечисляет Николай Васильевич.

Вот такие персонажи у Собакевича на стенах, а Собакевич на стены абы кого не вешал. У него промеж греков висел кумир России князь Багратион, не выдерживавший, впрочем, размером своего изображения конкуренции с освободительными греками.

Ну, это как если бы у главы районной управы на стене висел бы портрет Че Гевары, а рядом вывесил бы руководитель ячейки «Единой России» изображения лидеров «Сандеры Люминозы». А промеж этого великолепия ютился бы наш свирепый, но сухощавый властелин.

Помещик при Николае I был государственным служащим, кстати. Ему форменный мундир полагался с фуражкой и кокардой.

Кто эти люди, что на стене у справного русского медведя висят в «Мёртвых душах»?

Канари – это Канарис Константин. В ночь с 6 на 7 июня 1822 года атаковал на самоубийственном брандере флагман турецкой эскадры. В результате 84-пушечный флагман взорвался, погибло 2000 турок вместе со своим адмиралом Кара-Али. Всё в огнях было, в дыму, в центре Канарис, «потрясавший чьей-то оторванной рукой». В 1826 году опять брандерами атаковал турок у Модона и сжёг двадцать кораблей падишаха. Потом будет греческим премьер-министром – два раза.

Миаули – это Миаулис Андеас Вокос. Простой греческий паренёк, начинавший матросом на какой-то утлой посудине, а закончивший тем, что несколько раз побеждал военно-морской флот Турции. Матёрейший специалист по набегам, захватам и рейдам. Когда его заперли в гавани вражеские корабли, в очередной раз поднявший мятеж Миаулис взорвал свой фрегат, а сам на оставшемся кораблике пошёл на прорыв «с саблей в зубах». Впоследствии первый командующий ВМФ Греции.

Маврокордато – это Александр Маврокордатос. Главнейший организатор восстания, давшего Греции встревоженную независимость. Подслеповатый бывший секретарь ходил в атаки при обороне Миссолонги. У Делакруа есть картина «Скорбящая Греция на развалинах Миссолонги». Развалины образовались из-за того, что турки город штурмовали, а греки взрывали себя вместе с укреплениями. Маврокордатос уцелел, впрочем, чтобы схлестнуться вскоре со своими бывшими товарищами по борьбе, такими же романтиками. Потом стал агентом британцев, успокоился, но навыков не утратил.

Колокотрони – это Теодорос Колокотронис. Полевой командир такой яростной ненависти ко всему живому, что если можно было б его в клетке держать, то держали бы в клетке. Убийц своего коллеги по борьбе замуровал в стену живыми, как отцеубийц, или что там он ещё приговаривал, не знаю. Ходил в каске с конским хвостом, волосы почти до пояса, рычал и топал. Загрыз собаку однажды. Чужую.

Ну и, наконец, Бобелина – это моя давняя любовь, Ласкарина Бабулина. Пиратского направления молодая вдова, героиня греческой революции, почётный адмирал российского флота. Как я понимаю, первая и единственная дама на этой должности. Лично командовала эскадрой, всё топила, всё жгла, боролась до исступления с османами. Как и полагается героине такого плана, застрелена своими же из пистолета в красивую грудь во время некрасивой истории. На портрете Адама Фриделя изображена с корзиной цветов, пленительная до крайности.

О чем грезил Михайло Семёнович, глядючи на такие портреты? Что представлялось ему, что являлось перед внутренним взором? А ну как море пенное, острова, сабли, пороховой дым, паруса и крики «На абордаж!»? Сидит такой Собакевич в центре империи, откуда куда ни скачи, куда ни кати колесо – всё Россия, и края ей не видно, щурится, а сам мысленно кричит, захлёбываясь в солёных брызгах: «Таласса! Койне айрена, Эллада! Свобода!»