Дикая история дикого барина - Джон Шемякин

Когда граф Лев Николаевич Толстой был ещё совсем маленьким, в его жизни случались огорчения. Они, эти огорчения, случались с ним и в гораздо более зрелые годы. Но вспоминать граф любил именно те огорчения и горести, что приключились с ним в детстве.

Вот, например, граф в 1907 году публикует биографические моменты, не вошедшие в «Детство». Маститый, увенчанный лаврами старец со слезами любви в строках вспоминает какую-то «широколицую Дуняшу», братский ночной горшок, стоявший в комнатке у экономки Прасковья Исаевны, и особенно тот случай, когда маленькому графу Льву Николаевичу поставили по ошибке клизму, предназначенную маленькому графу Дмитрию Николаевичу.

Однажды утром Лев Николаевич замешкался, снимая халатик, а в комнату вошла «торопливой старческой походкой Прасковья Исаевна со своим инструментом, состоявшим из промывательной трубки, обёрнутой, не знаю зачем, в салфетку, из под которой торчал только желтенький кончик…». Пропуская яркие подробности, которыми далее делится писатель, могу сказать, что злодеяние, несмотря на мольбы будущего автора «Анны Карениной», произошло.

Сразу после описания эпизода с клизмой Лев Николаевич пишет: «Не говоря о преданности и честности Прасковьи Исаевны, я любил её особенно за то, что она, как и старуха Анна Ивановна, казалась мне олицетворением таинственной стороны жизни…»

С графом невозможно спорить.

«Трагическая ошибка вот такая вот произошла! Я, главное, только халатик снял, вообразите! И тут таинственная сторона жизни случилась…»

Далее Лев Николаевич меланхолично рассказывает о своей «молоденькой горничной» Татьяне Филипповне, которая впоследствии нянчила племянников Льва Николаевича, а потом его старшего сына. Подробно описав «пухлые руки», «невысокий рост» и пр., Л. Н. Толстой завершает рассказ о горничной на некой странноватой для меня ноте: «Помню, с какой покорностью она переносила страдания и умерла в нашем доме, на том самом месте, где я сижу теперь и пишу эти воспоминания…»

Что это? Она умерла за его письменным столом, или Толстой сидит и пишет свои воспоминания в каком-то таком особенном месте в Ясной Поляне, куда приходят умирать и умирают «кроткие и покорные» бывшие «молоденькие горничные»? Почему это место не стало пунктом обзора?

Там дальше всем известное про «муравьиных братьев», «гору фанфаронов» и умозаключение старого мемуариста, что родитель этих двух богатых воспитательных идей (брат Коленька одиннадцати лет) был знаком с тайными обрядами франкмасонов и моравских братьев. Толстой нас в этот феномен просто-таки заставляет верить. И мы, по-бараньи толкаясь курдюками, уже ведь верим во всю эту фантасмагорию с масонами и муравьями. Такова сила искусства.

Не многие понимают, что этими своими клизмированными воспоминаниями о пухлых горничных и прижимании братьев под скатертью Лев Николаевич не стремился высказаться или воспитать нас. Думаю, ему было начхать на наш духовный рост. Он просто по доброте душевной готовил хлеб для армии экскурсоводов и их профсоюзных подопечных. Не каждый мыслитель способен на излёте жизни изображать из себя дурака только для того, чтобы было что есть и пить людям, обслуживающим его памятник. Это как если бы фараон приказал нарисовать себя на стене гробницы сидящим на горшке «в комнате экономки» ради заботы о бесчисленных поколениях экскурсантов и сопровождающих их гидов.

Конечно, Лев Николаевич был большой даос.