Русалка и миссис Хэнкок - Имоджен Гермес Гауэр

Сьюки ума не приложит, что происходит, но теперь мистера и миссис Хэнкок никогда не бывает в доме. Они предоставили ей обучаться танцам и красивой походке, а сами занимаются неведомо чем в дальнем углу сада или спозаранку уезжают в Лондон и возвращаются поздно вечером с таинственными ящиками и коробками, всегда сопровождаемые вереницей возчиков, доставляющих такой же груз. Сьюки обреченно смиряется с тем, что ее не посвящают в секретные дела: ее одиночество и меланхолия усиливаются с каждым днем, и наконец она решает, что подобное состояние столь же естественно, как другие тяготы женской доли, ставшие для нее неприятным открытием в последние годы.

Но однажды утром, проснувшись в обычный час, девочка слышит звук совершенно необычный: ритмичный свист кос, которыми четверо крепких мужчин слаженно размахивают на мокрой лужайке. Глядя в щелку между занавеской и стеной, Сьюки видит также старшего садовника в круглых проволочных очках, внаклонку идущего за работниками и с великим тщанием состригающего позолоченными садовыми ножницами каждую нескошенную травинку.

А сойдя вниз, Сьюки обнаруживает, что в доме кипит суета: деловито снуют лакеи и толпятся поденщицы, вызванные из Дептфорда и Гринвича, чтобы произвести какие-то загадочные работы в летнем домике, который, насколько ей известно, со дня покупки усадьбы всегда стоял запертый. Женщины гуськом спускаются по склону, с ведрами, вениками и щетками, и через несколько часов возвращаются, вытирая лица фартуками.

– Что здесь затевается? – спрашивает Сьюки у дяди, читающего газету в библиотеке.

Мистер Хэнкок сидит глубоко в кресле, сильно ссутулившись, но в нем чувствуется приподнятость, какой она уже давно не замечала. При виде племянницы он почти улыбается, во всяком случае, дает себе труд приподнять уголки губ.

– Творится что-то странное, – указывает девочка.

– Моя жена, – с робкой надеждой произносит мистер Хэнкок. – Она улаживает все наши трудности, – по крайней мере, она так говорит.

– Прошу прощения?

– Иди, иди к ней! – Он взмахивает газетой. – Анжелика занята в летнем домике, ступай туда. Чудеса, да и только, милая моя племянница! Она взялась переменить нашу жизнь к лучшему.

Сьюки приглядывается к нему. Да, он, безусловно, изменился. В его глазах появился слабый блеск оптимизма, как у больного, выздоравливающего после долгой, изнурительной болезни, и на щеках снова проступил румянец.

– Дядя? Вы… вы счастливы? – спрашивает она.

Мистер Хэнкок достает трубку и принимается ее набивать.

– Полагаю, я буду счастлив.

Сьюки колеблется.

– Я давно не видела вас в хорошем настроении.

В первый момент девочке кажется, что она рассердила его своим замечанием, ибо он вдруг неподвижно застывает, глядя на кисет невидящими глазами. Но потом он протягивает к ней руку:

– Ну-ка… поди сюда.

Однако Сьюки продолжает стоять на месте, в нескольких шагах от него, боясь заговорить, чтобы не выдать своих чувств.

– Ты думаешь, я забыл про тебя? – мягко спрашивает мистер Хэнкок, а она в ответ лишь опускает голову. – Да, я про всех забыл, – продолжает он. – Но я вспомню. Уже вспоминаю. А когда я стану собой прежним…

– Тогда вы будете счастливы с ней.

Сьюки испытывает невыносимую душевную боль – ведь кто она такая? Просто лишняя дочь в семье, случайная работница, которую всегда можно послать туда, где жизнь не налажена. Она трудится изо всех сил ради порядка, ради общего согласия и удовлетворения – в этом ее полезность, – но там, где восстанавливается благополучие, она тотчас делается бесполезной. «Неужели мне суждено прожить так всю жизнь? – с тоской думает девочка. – Сколько можно терпеть такое?» Вслух же она говорит:

– Я знаю, вы отошлете меня прочь.

Не опуская протянутой руки, мистер Хэнкок произносит странные слова:

– Похоже, она и до тебя добралась, Сьюки. – А после паузы добавляет: – Разве я не ведал горя в жизни, Сьюки? Разве не ты всегда была главной моей радостью?

«Второстепенной радостью, – мысленно уточняет она. – Жалкой заменой любимых, которых он потерял».

Она трясет головой:

– Не знаю, сэр, не могу сказать… – но наконец приближается к нему, не очень уверенно.

Дядя крепко стискивает ее руку:

– Для тебя всегда будет место в моем доме. Ты – моя семья, и миссис Хэнкок – тоже.

Сьюки остается только пожать его пальцы, отвести глаза в сторону и промямлить:

– Ну… может быть.

– Не «может быть»! А совершенно точно! Даже когда я был одинок и несчастен, у меня была ты – и ты думаешь, что я брошу тебя теперь? Ты ошибаешься! – Мистер Хэнкок ласково похлопывает ее по руке и отпускает. – Все, голубушка, ступай прочь. Поди посмотри, чем там занимается моя жена.

Сьюки входит в сад, обмирая от волнения, и с извиняющимся видом обгоняет садовников, которые теперь перевозят на тележке белые псевдоантичные статуи к зарослям кустов за летним домиком. Она редко заглядывала в этот причудливый, запущенный уголок сада и уж точно никогда прежде не замечала маленькую деревянную дверь в заднем фасаде строения, которая сейчас открыта настежь, и из нее явственно доносится голос миссис Хэнкок.

– Выше, еще выше… – слышит Сьюки, спускаясь по ступенькам. – Ага, вот так.