Фаворит Марии Медичи - Татьяна Яшина

Едва он ступил на галерею, запруженную людьми, как встретился глазами с Людовиком. Стоя на бильярдном столе, король уже давно высматривал высокую фигуру епископа – наслаждаясь, ликованием, всеобщим обожанием и раболепием, он хотел сполна насладиться победой, вкусив сладость унижения противника.

– Епископ Елейский! – взгляд пятнадцатилетнего юноши, впервые смотрящего прямо, без конфуза и опаски, поразил Армана. Дыхание перехватило так, словно он грянулся с лошади. Глаза короля сулили смерть – и благодарение Богу, если быструю.

Сознание огромной, непростительной, непоправимой ошибки росло в нем, закручивалось, как черный водоворот, в котором стремительно исчезало все, что он кропотливо выстраивал всю свою сознательную жизнь. Арман почти не чувствовал ног, пока шел по коридору, образованному издевательски улыбающимися придворными – теми, кто еще вчера подобострастно ему кланялся. Ему и Кончини.

Увидев перед собой епископа – с пятнами лихорадочного румянца, с блестящими, словно у загнанного оленя глазами, Людовик испытал укол наслаждения – едва ли не большего, чем когда услышал выстрелы на мосту.

– Люсон! Вот я и освободился от вашей тирании! – качнувшись с носка на пятку, воскликнул король.

Витри взялся за рукоять пистолета. Комендант Бастилии сделал знак своим людям. Делегаты от Парламента испуганно переводили взгляды с короля на епископа и обратно. Старик Виллеруа задрожал нижней челюстью, вытянув перст – тоже дрожащий – в недавнего соперника по Государственному совету, дожидаясь королевского приговора.

– Убирайтесь отсюда! – с наслаждением произнес Людовик. Арман почувствовал громадное облегчение – судя по реакции окруживших бильярдный стол, – никем больше не разделенное. Витри опустил пистолет, капитан Бастилии – руку. Виллеруа собрался заговорить, но пока боролся с дрожью, его заглушили возгласами «Да здравствует король!»

Не переставая кланяться королю, Арман отходил назад, пока не поймал взгляд Люиня, еле заметно показавшего ему на место рядом с собой. Помедлив, епископ снова начал центростремительное движение.

– Сир, епископ Люсонский уже давно говорил мне, что во всем не согласен с Кончини. Но этот проклятый флорентиец так запугал всех, что только истинный герой мог его сразить – такой как вы, сир! – восхищение Люиня было искренним, и оттого его слова были услышаны.

Люинь боялся королевы-матери больше, чем флорентийца, и терять информатора и вообще разумного и спокойного человека, каким проявил себя епископ Люсонский, было как-то боязно.

Вновь уставившись на епископа, король снисходительно кивнул, и Арман разразился подобострастной речью, где отмежевался от Кончини и заявил, что готов умереть на службе его величеству. Речь была на удивление гладкой, произносилась с истинным чувством, и Людовик смягчился – он еще не видел мать и не хотел выяснять, как та отреагирует, если лишится обоих фаворитов сразу.

– Ладно, Люсон, вы можете остаться, – махнул рукой Людовик. – Вы можете даже остаться в Совете. Но пост главы сдайте Виллеруа!

– Благодарю вас, сир, – прошамкал старик, прижав руку к сердцу.

– Благодарю вас, сир, – повторил Арман. – Благодарю вас, мсье Люинь. Я ваш преданный и покорный слуга, – поклонился он сокольничему.

Гранды отметили, что Люсон свалился с вершины, но удержался на плаву, тут же потеряли к нему интерес в верноподданном восторге, а Арман устремился к королеве.

– Арман, они арестовали Барбена и Манго! – Мария Медичи кинулась к нему на грудь, не стесняясь ни слуг, ни солдат у входных дверей – по приказу короля ее не выпускали из покоев.

– Успокойтесь, ваше величество, – утешая ее, он успокаивался сам. – Я все уладил. Я остаюсь в Совете.

– А кто глава? – на левой щеке ее горело багровое пятно, словно отпечаток ладони, и Арман испугался, не хватит ли королеву удар. Без покровительницы он тут же отправится в компанию к Кончини. Королева вцепилась в него, словно это он был ее опорой и защитой, а не наоборот.

– Арман, они застрелили Кончини!

– Смерть его была мгновенной, – он осенил себя крестным знамением. – Главой Совета опять стал Виллеруа.

– Ваше величество, – в кабинет проник Ла Плас – слуга Леоноры Галигаи. – Как же сказать о смерти маршала его жене?

– У меня хватает забот и без этого! – крикнула она. – Не знаете, как сказать – спойте!

Ла Плас удалился.

– Вы не пойдете утешать вашу дорогую подругу? – осведомился Арман. – А я бы навестил Папского нунция – хочу напомнить, что я не просто государственный советник, а еще и епископ, лицо духовное…

– И вас нельзя в Бастилию? – сморкаясь в насквозь мокрый платок, уточнила королева. На миг ее лицо исказилось от гнева, но потом разгладилось:

– Утопающий хватается и за змею, мой дорогой епископ. Я не переживу, если вы утонете. Просите защиты хоть у Папы, хоть у сатаны.

Против ожиданий, королева не стала тратить времени на нежности, и вскоре Арман уже торопился на заседание Государственного совета – первое под председательством Людовика.

Но на совет он не попал.

Виллеруа преградил ему дорогу и гневно заявил:

– Вам тут нечего делать, мсье Люсон! – и ткнул его в грудь покрытой коричневыми старческими пятнами рукой.

Арман даже не стал возражать – без Марии Медичи ему не справиться, а королева сидела под домашним арестом.