Фаворит Марии Медичи - Татьяна Яшина

– Да что же это такое, Святая Мадонна… – кучер чуть не выронил кнут.

Во всю ширь Нового моста текла людская река, водоворотом скапливаясь у подножия памятника. Анри Добрый победительно глядел на толпу, протягивая руку с мечом – и с чем-то еще, свисающим с бронзового запястья на грязной веревке.

Чем-то длинным, черным и страшным.

Отчетливо видимый предмет был столь ужасен, что ум отказывался воспринимать то, что предъявляли глаза – Арман впервые пожалел о своем остром зрении.

Ибо длинным, черным и страшным оказался труп Кончини – в земле, в остатках исподнего, в кровоподтеках и дырах – нанесенных не только людьми Витри, но и теми, кто выследил место захоронения, разрыл его и приволок тело в центр Парижа.

– Пониже спусти! – раздался крик, и труп задергался, повинуясь приказу. Какой-то поднятый двумя товарищами простолюдин, вооруженный длинным мясницким ножом, отрезал у трупа нос.

– Уши! Уши режь!

– Глаза выдави!

– Подбрось еще дров, ребята!

Разом обострившийся слух Армана уловил треск костра, а не менее чуткое обоняние – запах горелой падали.

– Муди, муди ему отчекрыжь! – бесновалась толпа, и под хохот и улюлюканье тело заплясало на веревке.

– Руку давай! На ней мяса больше… – эта просьба была прервана криком:

– Что ж вы творите-то? Или креста на вас нет?

К своему ужасу, Арман опознал голос собственного кучера – встав на козлах, тот грозил толпе свернутым кнутом. Позывы к рвоте, которые только что занимали все внимание епископа Люсонского, канули в небытие, а епископ во все горло заорал:

– Да здравствует король! – и яростно застучал кулаком в дверцу кареты. Знак ехать дальше и ехать быстро возымел действие – кучер опомнился и хлестнул лошадей вожжами.

– Да здравствует король! – крикнул Арман еще раз, пока карета проезжала мимо толпы – в том, как бездумно поворачивались вслед головы, было что-то чудовищное – казалось, общий мозг решал, не кинуться ли на свежую добычу взамен протухшей. Арман проклял свое воображение, услужливо представившее картину, где вместо Кончини висел бы Люсон – лишь веревку бы на пядь укоротить – чтобы не бился макушкой о мостовую…

Давясь слезами и рвотными позывами, он велел возвращаться домой – в таком состоянии показываться на люди было немыслимо.

Леонора Галигаи знала, что наступили ее последние дни. Ее возлюбленный муж, с которым они поклялись быть верными в горе и радости, в болезни и здравии, с которым они были вместе в притонах Флоренции, в покоях молодой жены французского короля, на ступенях трона регентши – ушел раньше, милостиво сраженный пулей. А ее, Леонору, ждал костер.

Она не надеялась на пощаду – то, что было явлено ей в видениях, сбывалось. Она лишь хотела пройти путь – не до эшафота, а хотя бы до порога собственной спальни – в обществе близкой души. Но и в этом было ей отказано.

Сына сразу же арестовали, слугам приказали убираться из королевства, астролог сбежал накануне, оставив ей гороскоп короля, а Мария сбросила ее со счетов как горелое мясо.

Что ж, Леонора понимала, что королева спасает себя и своего Армана, но от горечи в глазах стояла муть – словно заменяя слезы, которых не было.

Она не могла плакать – было некому.

Не плакала, когда получила весть о смерти Кончино, не плакала, когда узнала о глумлении над телом, не плакала, когда Ла Плас, единственный оставшийся верным слуга, сообщил, что королева не желает ее видеть.

И когда в спальню ворвались стражники, ее глаза были сухи, как пески Магриба.

– Вы арестованы, – бросил ей сержант. – Вам надлежит проследовать с нами в Бастилию.

Она плюнула ему в лицо и билась, пока ее усмиряли и связывали солдаты – чтобы справиться с ней, потребовалось полдюжины.

– Ведьма… – крестились они, слушая ее крики. На языке флорентийских торговок она ругала своего Кончино, оставившего ее одну, ругала Марию, поносила сержанта и солдат, насылая самые страшные проклятья, какие только могла выдумать, пока продолжался обыск.

Ни мешки с золотом, ни бриллианты, ни жемчуга их не заинтересовали – слухи о баснословных богатствах четы Кончини давно ходили в народе. Сержант оживился, обнаружив составленный Монтальто гороскоп короля.

– За составление гороскопа венценосной особы полагается смертная казнь, – с безопасного расстояния сообщил ей сержант, бережно складывая покрытые фигурами и вычислениями листы. – Готовься к костру, ведьма!

– Арман, Барбену и Манго грозит смертная казнь! – встретила его королева. – Меня не пускают к сыну! Я со вчерашнего дня не могу добиться у него аудиенции! Я, его мать, вынуждена трепетать – не постигнет ли и меня судьба всех моих людей…

Слушая ее рыдания, Арман отметил, что она ни слова не сказала о Леоноре – своей единственной подруге, и решил удвоить усилия, чтобы не разделить судьбу Галигаи. Ее уже приговорили к костру как ведьму – он узнал это от Люиня. К костру и отсечению головы, если быть точным. Люинь по секрету сообщил, что к ведьме решено проявить особую милость – обезглавить перед костром, а не после. Как подозревал Арман, эту милость Леонора заслужила, отписав короне все свои богатства.

«Золотой ключик всюду вхож», – некстати вспомнилась поговорка. Впрочем, Арман уже устал бояться и предпочел занять себя написанием речи для королевы – полную сожалений из-за сделанных по наивности ошибок и надежды на милость сына.

– Ах, как превосходно составлено! – восхитилась Мария, пробежав первые страницы. – Арман, вы гений.

– Я люблю вас, мой епископ! – кувыркнулся на жердочке Анхел Ризаниас ди Азиведу и защелкал клювом на неаполитанскую собачку королевы. Та поскорей скрылась под кровать.

– Будем надеяться, что король разделяет ваше мнение, моя королева, – улыбнулся Арман, переплетя ее пальцы со своими и приближая руку к щеке. – Его милосердие равно только его справедливости.

Если его почтительность по отношению к тому, кого еще позавчера он именовал не более чем «ваш сын», и удивила ее, она не подала виду.

– Я правила семь лет. Мне не надо никакой награды, кроме Царствия Небесного, – произнесла королева, в свою очередь целуя его руку и вопросительно глядя в глаза.

Он поразился неуместности ее вожделения – на корабле с разбитым в щепы рулем, с покосившейся мачтой и изодранными парусами – и думать о блуде!

Через минуту они уже перешли к страстным поцелуям и он было запустил руки ей под юбки – в то время как она тискала его и гладила, забравшись в исподнее – как стук в дверь прервал их занятия.

– Его величество сообщает, что готов принять вас завтра.

Арман и сам не понимал, что на него нашло, но лучше бы его величество повременил со своей милостью еще пару часов.

Долгожданная аудиенция началась со слез королевы-матери – за эти три дня Людовик вытянулся, похудел и даже как будто раздался в плечах. Перед нею стоял новый человек.