Фаворит Марии Медичи - Татьяна Яшина

Как же хочется есть! Да пропади она пропадом, эта крыша! И эта колокольня! Арман и сам не понимал теперь, что заставило его дать столь необдуманный обет. Стояла сорок лет эта церковь без шпиля – и еще сорок лет простоит. Куда он полез? Есть хотелось неимоверно. В желудке поселилась грызущая боль, и утихомирить ее Арман не мог ни молитвами, ни размышлениями о будущем епархии.

Особенно язвило недавнее поражение на выборах в Генеральную ассамблею духовенства – как он мечтал представлять там свою провинцию!

Думал, что его красноречие, бесконечные вояжи по епархии, самоотречение, неукоснительное соблюдение обетов, практически полный отказ от пребенды, жертвуемой на восстановление храма в Люсоне, – делают его лучшим кандидатом.

Какая наивность! Как ни старался Ларошпозье, как ни расписывал перед архиепископом его, Армана, достоинства – все тщетно. Только вызвал раздражение этими панегириками. Своей бурной деятельностью он нарушал устоявшийся порядок вещей и не понимал этого. Все епископы почувствовали себя уязвленными, и вполне предсказуемо кандидатом был выбран сам архиепископ Сурди. Кто бы сомневался. И вторым кандидатом – епископ Ор, жирный старик, десять лет носу не казавший из своего дворца и занимавшийся, как болтали злые языки, исключительно полировкой рубинов в наперсном кресте такой величины, что впору ставить на могилу.

Какими надеждами он был полон совсем недавно, когда читал рождественскую проповедь!

«В городах царит мир, когда частные лица держатся скромно и испытывают уважение к законам и предписаниям тех, кто осуществляет власть. Мир царит в домах, когда все домочадцы живут без зависти, ссор и неприязни одних к другим. Мир царит в наших сердцах, когда разум правит как король и хозяин…»*

В церкви было яблоку негде упасть, люди приехали даже из Пуатье, крышу наконец починили, было тепло, красиво и хорошо от общей молитвы людей, соединенных великим праздником.

Теперь Арман мрачно подсчитывал, сколько раз можно было поужинать на те деньги, что он дал на ремонт крыши. Пришлось урезать расходы на еду, вино, свечи и платье – Дебурне все чаще приходилось браться за штопку. Но отказаться от дров было выше его сил – поэтому экономия выходила ничтожная.

Конь опять споткнулся – дорога до протестантской деревни была сносной, но начался дождь, копыта скользили по глине. «Только не потеряй подкову! – взмолился про себя Арман. – На новые денег нет». И коня под седло удалось купить только расставшись с изумрудом, подаренным когда-то Инес. Дебурне ни слова не сказал, только вздохнул, когда хозяин достал из укладки перстень и вручил с указанием продать в Пуатье. На эти деньги епископ приобрел высокого гнедого мерина и запас дров на зиму.

Инес… Сейчас, под мелким моросящим дождем, поминутно понукая коня, зажав поводья одной рукой – другой он прижимал к груди ларец со Святыми дарами – Арман мог подумать о Инес, не опасаясь впасть в искушение похоти.

Как она рыдала, когда он сообщил ей весть о том, что собирается стать епископом! Как он рыдал, твердо решив блюсти все положенные обеты! Их рыдания завершились поцелуями и тем, к чему обычно приводят поцелуи – но и он, и она понимали, что это их последняя встреча. Инес написала ему в Люсон – письмо не содержало никаких нежных слов и намеков, лишь заключало в себе предложение дружбы. Он ответил, и с тех пор они обменивались поздравлениями на все главные праздники.

Каштан снова споткнулся. Арман с тоской поглядел на его худую шею, спутанную гриву и подумал, что обратно придется возвращаться в кромешной тьме. Дебурне никогда еще так не бушевал, возражая против того, что епископ самолично поедет в какие-то болотные топи, в глухую гугенотскую деревушку, чтобы причастить старуху-служанку. Девушка из протестантской семьи, где служила старуха, несколько часов пробиралась через болота, чтобы донести последнюю просьбу умирающей. Глядя на ее покрытый толстым слоем глины подол и бесформенные от грязи башмаки, Дебурне сдался – если юная девица не пренебрегла просьбой служанки-католички, то священнику негоже отказывать в последнем утешении.