Фаворит Марии Медичи - Татьяна Яшина

Капли стучали по крышке сундука, который, то и дело оскальзываясь, тащили по двору слуги, предводительствуемые Дебурне, отъевшимся и повеселевшим от недели всеобщего почтения, струились по кожаному верху возка – карета вместе с кучером отправилась в Париж, к Мюси, и отправляться в Люсон предстояло в неуклюжем экипаже городского головы.

Экипаж более всего напоминал телегу, крытую воловьей кожей – и по сути, ею и являлся. Внутри не было даже скамейки – сидеть предполагалось на сундуках. Или мешках, или бочках – грузах, перевозимых несколько более часто, чем епископы. Или кучах торфа – судя по запаху.

Арман прогнал Дебурне в телегу, а сам сел рядом с кучером – пусть лучше поливает дождем.

Восемь часов потребовалось на преодоление шести лье от Фонтене до Люсона по промоинам и ухабам. Лошадь сильно вытягивала худую шею и налегала в постромки – в конце концов Арман и Дебурне пошли пешком – хотелось добраться до резиденции дотемна.

Им это удалось.

Разрушенная колокольня кафедрального собора, смущенная пронзительным взглядом молодого епископа, пыталась закутаться в сумеречную вуаль – но тщетно. В полном молчании он обозрел и зубчатые обломки, и трещины на голых стенах собора – ни одной картины, ни одной статуи святого! Обгорелые и обвалившиеся хоры, чудом, казалось, уцелевший алтарь. Ошеломленный, он поднял голову и увидел звезды сквозь пролом в крыше: тучи чуть разошлись, но дождь не прекратился.

– Гугенотская пушка в шестьдесят втором, – затряс головой дряхлый отец Шелю, занимающий в капитуле должность портария*и госпиталария** – именно ему выпала честь знакомить нового епископа с владениями. Тени почти съели его согбенную фигурку в бурой рясе, только кашель, неуместно гулкий в таком месте, позволяет не потерять его в сумраке.

– А шпиль кто разрушил? – спрашивает епископ, уже зная ответ.

– Так гугеноты же, в семидесятом… – кряхтит старик. – Из Ла-Рошели. Тогда же и мебель всю пожгли, ни одной скамейки с тех пор нигде…

– Я заметил, – поднимает брови Арман. Свинцовая тяжесть ложится на сердце.

– Я покажу вам вашу резиденцию, ваше преосвященство, – пытаясь заглянуть в глаза, предлагает отец Шелю.

Епископский дворец примыкает к собору – одна стена у них общая, но двор резиденции отгорожен каменным забором выше человеческого роста. Есть и короткий путь: с двух сторон собор опоясывает крытая галерея – клуатр, дверь в конце которого ведет прямо в дом епископа. Как и собор, клуатр выглядит так, как будто помнит первых Капетингов.

Отец Шелю долго возится с ключом. Ветер усиливается. Арман получает за шиворот порцию ледяной воды и недоуменно оборачивается. Получает еще одну струю – в лицо, задирает голову и встречается взглядом с ехидной горгульей: на стене, в которую упирается клуатр, над каждым окном – горгульи, извергающие воду с крыши. Порывы ветра столь сильны, что струю сносит в галерею.

В сумерках кажется, что горгулья подмигивает епископу, на ее жуткой рожице – неподдельное удовольствие от проделки. Арман усмехается, поводя плечами под мокрой сутаной. Замок наконец поддается, истошно заскрипев.

Резиденция готова принять своего сюзерена.

Портарий снова сгибается в приступе кашля – столь долгом, что гулкая темнота хохочет, гугукает и воет ему в ответ.

– Благодарю, отец Шелю, я сам осмотрюсь, – командует Арман, забирает свечу и замирает на пороге, удивленный быстрой ретирадой подчиненного.

– Святая Мадонна! – воскликнул Дебурне, чуть не плача. – Здесь можно жить?

Сырость – не свежая, как снаружи, а затхлая, ледяная, отчетливо пахнет плесенью. Пар от дыхания – это причуда его воображения, но эхо – реальность. Гулкое, пустое, холодное пространство.

Камердинер забрал у хозяина свечу и поднял повыше – хотя тьма более милосердна, уж слишком неприглядно открывшееся зрелище: голые стены, голый пол, пустая пасть камина. Портьеры надуваются пузырями – Дебурне ежится, представив, какие в рамах щели.

Кровать без полога, стол, скамьи вместо стульев.

Громкий стук доносится с противоположной стороны дома – на крыльцо выгрузили сундуки. Дебурне командует доставкой.

– А ты тут зачем? – вопрошает он вдруг громко и негодующе.

Арман вытягивает шею: на пороге стоит молоденькая крестьянка с корзиной, откуда тянет съестным.

– Ужин принесла, ваша милость, – приседает она в быстром реверансе, стреляя глазами из-под шаперона. – И прибрать, а то натоптали.

Грузчики виновато потупились – на полу слякоть.

– Как лицо духовное я не могу держать женской прислуги… – Армана замечает удивление на лицах крестьян, но продолжает: – Даже приходящей, даже в исключительных случаях. Благодарю за помощь, дети мои.

– Ноги Евиной не будет в этом доме, ясно? – щеки Дебурне трясутся от возмущения – скорее от общей картины, чем от несостоявшегося визита красотки к молодому епископу. Стыд и срам.

Арман благословляющей рукой осеняет девушку и четверых крестьян, получает восторженное благодарное бормотание и лезет в корзину, оставленную на пороге.

– Пирог… Яйца. Молоко. Масло. Курица. Вино! – торжествует епископ, выкладывая добычу на сверкающую столешницу. В доме чистота – до слез, бедность выступает во всей своей наготе, не прикрытая даже пылью.

Поужинав и не обнаружив дров, Арман решает спать так. Дебурне выуживает из сундука шерстяной полог и кладет его в качестве покрывала на кровать, куда они укладываются спина к спине – для тепла.

*Портарий – ключник. Одна из должностей при капитуле – органе управления епархией.

*Госпиталарий – тот, кто занимается приемом и размещением гостей, а также, если нужно, их лечением.