Бертран и Лола - Анжелик Барбера

С возвращения прошло двенадцать дней, с последнего семейного ужина – три. Бертран оставался в своей берлоге, вылезал по вечерам, шел через сад – медленно, один. Думал только о Лоле – даже в те моменты, когда доставал проявленные снимки из кювет, ожидая сюрпризов и воспоминаний. Некоторые были очень хороши, другие в чистом виде возвращали эмоцию, пережитую во время съемки.

Бертран понятия не имел, как живут и работают другие художники, но себя считал удачливым. Он смотрел на объект своего искусства через видоискатель, испытывал потрясение, а в тех исключительных случаях, когда каждая составляющая оказывалась на нужном месте, чувствовал неповторимое внутреннее ликование, глядя, как материализуется картинка. Ви́дение мастера становилось осязаемой реальностью. Физическим телом. Это возбуждало – так сильно, словно он неосознанно присвоил чужую вещь, почувствовав, что она хочет принадлежать только ему.

– Бертран!

– Я не могу сейчас открыть, мама!

– Тебе пришло письмо.

– Положи на стол.

– Оно не «казенное», а личное.

– С каких пор ты заделалась моим секретарем? Я большой мальчик, мне тридцать лет!

Флоранс колебалась: предлог для дискуссии был воистину ничтожным, но с момента возвращения сына она тоже плохо спала и потому решилась:

– Конверт голубой.

– От кого?

– Без имени. Штамп III округа.

Наступила пауза – Бертран задумался.

– Никто из моих знакомых там не живет. Оставь на столе!

– Конверт надушен – о тебе «печалится» дама.

Обо мне печалится дама? У Бертрана зашлось сердце. Он повесил сушиться очередной снимок, вытер руки, вышел из лаборатории, плотно закрыв за собой дверь шлюза, и схватил конверт.

– Не хочешь вскрыть? – спросила Флоранс.

– Это от Дафны.

– Уверен?

– Я узнал духи.

Он кинул письмо в корзину и собрался вернуться к работе, но мать удержала его за рукав. В ее глазах были укор и немые вопросы. Бертран молча покачал головой.

– Ну так объяснись с ней, – посоветовала Флоранс с мягкой улыбкой.

– Бесполезно.

– Тогда пошли эту женщину к черту – окончательно и бесповоротно.

– Лишено смысла.

Бертран достал конверт, распечатал и прочел вслух: «Жду вас на новоселье в моем новом Доме…» От руки, розовыми чернилами было приписано: «Останемся хорошими друзьями».

Он отдал конверт и приглашение матери.

– Ответь, у тебя лучше получится.

Двери за ним захлопнулись, и Флоранс услышала лязг металла. «А Дафна колебалась, – подумал Бертран. – Вечеринка уже завтра… Нет, она очень ловко все обтяпала и точно рассчитала – надеялась, что любопытство возобладает».

Мать Бертрана перечитала приглашение и вложила его в конверт, дождалась, когда под дверью лаборатории появилась полоска света, и спросила:

– Ты пойдешь?

– Мама! Ты еще здесь? Уму непостижимо.

– Тебе следует пойти. Развеешься… А то сидишь взаперти, дышишь всякой дрянью или…

– Мама! У меня нет ни малейшего желания видеть Дафну.

– Ты слишком много работаешь.

– Раньше ты утверждала обратное!

– Бертран!

– Черт бы побрал всех баб на свете!

– Почему Дафна празднует новоселье в среду вечером?

Он не ответил. Ждал и прислушивался, понимая, что мать с ее упрямством способна простоять под дверью целый день.

– Не уверена, что праздновать в среду – верх светского шика, но открытка гораздо элегантнее всех этих электронных посланий, – раздался голос Флоранс.