Бертран и Лола - Анжелик Барбера

Пейзажи за окном машины были так прекрасны, что дух захватывало. Все растения и животные являлись частью огромного пространства, они знали, что и вода, без которой нет жизни, создана для них. Казалось, время не властно над людскими поселениями, деревни выглядели так при всех режимах и властях. Они заключили договор с природой, встроились в нее. Бертрана это ободряло. Опасный внутренний шепоток утверждал, что хорошие, подлинные, надежные вещи не меняются, они сильнее времени и пространства. Встреча с Лолой в небесах, на борту самолета, болезненное тому доказательство.

Хочу, чтобы ты любовалась этими лесами вместе со мной.

Фотографу невероятно повезло с проводником. В Анатолии чувствовалась совершенно особенная надежность, он знал свою страну, и ему везде предоставляли «приют и ласку», кормили, поили водкой, укладывали спать. Бертран постепенно привыкал к спиртному, но особо не усердствовал. Путешествие по России подходило к концу, недели пролетали стремительно, ему хотелось снять еще много, хотя он уже знал, что́ отберет для репортажа и каталога.

Каждое утро Бертран вставал на рассвете, внимательно наблюдал за небом, пил крепкий кофе и выбирал натуру. Лола находилась за тысячи километров от Сибири, но была с ним. В нем. Не покидала его. Тоска по ней не отступала, надежда затаилась. Бертран работал очень сосредоточенно, точно знал, что необходимо обессмертить. Действовать приходилось стремительно, без репетиций и дублей. Фотографировать «на пленэре» – совсем не то что в студии. Свет – самостоятельная, непокорная сущность. Ничего никогда не бывает потом и не повторяется. Разве что идиотские поступки и ошибки. Сколько их делаешь, прежде чем обретаешь выверенный жест?

К вечеру они оказались в Калинском, небольшой деревне на десять домов, стоящей среди полей. Здесь жили знакомые Анатолия. Бертран вышел из машины и ощутил такой потрясающий аромат, но пахло не борщом.

– Это щавелевые щи, – просветил его Анатолий. – Картошка, яйца, шкварки…

Запах был такой богатый и необычный, что Бертран схватился за фотоаппарат, чтобы заснять момент «встречи» с кастрюлей.

– Шагай вперед и направо, – скомандовал проводник и толкнул дверь. Чугунок стоял на дровяной печи и не обманул ожиданий Бертрана, оказавшись черным, тяжелым, пузатым, основательным. Кадр получился идеальный. Анатолий представил фотографа, тот поднял крышку и сделал с десяток снимков женских рук, расставлявших тарелки. Хозяйке было около пятидесяти, жизнерадостная, полная, с двумя золотыми коронками во рту, но простоволосая, в отличие от сидевшей за столом свекрови, у той на голове был цветастый платок. Она спросила, какие фотографии он делает, цветные или черно-белые.

– Черно-белые.

Старуха молча кивнула и отправилась спать, а «молодые» повели разговор о добром старом времени, жаре, опасной для урожая зерна засухе и доме Бертрана.

– Я все еще живу с родителями.

– Как мы! – воскликнула хозяйка дома.

Все весело рассмеялись, а ее муж попросил фотографа во всех деталях описать его «избу». «Она кирпичная, наружная штукатурка белая, крыша черепичная, декоративный серый камень на каждом «ребре». Три этажа и чердак – нежилой». Русские понимающе покивали. «На первом этаже – гостиная, кухня, коридор, спальня родителей, кабинет моего отца. Три спальни на втором, четыре ванные и четыре туалета на каждом этаже». Кивки. «Внизу – моя мастерская и студия». – «В подвале?» – «Не совсем. На полуэтаже, он выходит в другой сад». – «Большой?» – «Приличный». – «Какие овощи выращиваете?» – «Две грядки салата и пряных трав». – «Выходит, маленький». – «Большие лужайки и много фруктовых деревьев». Разговор завершился очередным кивком и коротким: «Ясно».