Фаворит Марии Медичи - Татьяна Яшина

– Клянусь честью, она прекрасна, как Диана! – заорал Анри, стискивая друга в медвежьих объятиях. – Слишком хороша, чтобы принадлежать только мужу!

– Разумеется, замужней женщине всегда есть на кого свалить надувшийся живот, герцог, – поддержал Савонньер. – Не то что вдовам и девицам.

– Зато вдовы распоряжаются имуществом, – возразил дю Боск. – Моему брату одна вдова преподнесла золотую цепь с рубинами и бриллиантами. Он при мне закладывал ее за пять тысяч экю.

– А с девиц что взять? Им не дают денег, так что одарить они могут какой-нибудь ленточкой, да вышивкой мелким жемчугом, а то и бисером… – заметил Савонньер.

– Ну передок-то всегда при них, – осклабившись, провансалец мимоходом облапал служанку, что принесла новую бутылку бордо.

– Но сей кошель не дает, а берет – только суй! – расхохотался Анри. – Нет, по мне так никого нет ярее вдов – ведь тяжелее лишиться привычного, чем неизвестного. Иных так разбирает горячее желание, что, кабы не стыд, отдавались бы первому встречному. Главное – первому начать осаду этой крепости, пока она еще носит траур, обвешивается всякой заупокойной ерундой вроде черепов, четок и сосудов со святой водою – пока вас не опередил какой-нибудь сладкоречивый аббат, делопроизводитель из судейских, а то и вовсе лакей с крепкими икрами!

– Ваша правда, герцог, – тонко улыбнулся дю Боск. Всем было известно, что его серый в яблоках Парис – подарок некой галантной дамы.

– Один мой знакомый чуть не лишился жизни от руки ревнивого рогоносца, – заметил барон Бретвиль. – Его спасло только то, что он всегда клал рядом с ложем любви не только шпагу, но и кинжал. Изрубили его знатно, а едва он оправился от ран, как был поражен известием о смерти своей возлюбленной – муж собственноручно утопил и ее, и двоих детей, заявив, что они бастарды, прижитые от любовника.

После рассказа барона все выпили не чокаясь.

– А все же, как вдовы не боятся понести в отсутствие мужа – хоть какого-нибудь, пусть старого, больного или отправившегося в поход на Святую землю? – пристально изучая пустую кружку, подал голос доселе молчавший маркиз Лемонье.

– Многих вдов освобождает от этого срама сам их зрелый возраст, – хмыкнул Анри, закидывая в рот виноградину. – После пятидесяти лет иные только и входят во вкус в постельных утехах – без риска опозориться на весь свет из-за предательского чрева.

– После пятидесяти? – тонкое лицо дю Боска выразило ужас.

– А, снизу женщина не стареет, – ответил герцог. – С годами только пылу прибавляется. А пока она не вступила в благословенный возраст, есть золотое правило: «Возделывай сад, но не поливай!»

– Ни капли в лоно! – ухмыльнулся Савонньер. – И никаких бастардов. Только любовь!

– О любви мечтаешь, красавчик? – раздался певучий голос, и глазам будущих военных предстала красавица-цыганка – смуглая грудь в сборчатом вырезе сорочки, вместо чепца – платок, не закрывающий буйные темные кудри, кораллы на стройной шее. – Позолоти ручку – все скажу, ничего не потаю. Что было, что будет, чем сердце успокоится…

Глаза ее блестят, улыбка сладкая, довольная – она уверена в востребованности своего предложения. И не ошибается – Савонньер охотно вручает ей раскрытую ладонь и жадно ждет вердикта, попутно пытаясь усадить красотку к себе на колени, чего она избегает привычно, незаметно и необидно.

– Вижу, все вижу, удалец! Вижу битву, вижу рану, вижу награду, вижу жизнь славную…

Кадеты с удовольствием слушают про славу, богатство и выгодную женитьбу барона. И про шестерых детей. И про смерть в бою – с особенным удовольствием. Савонньер отдает гадалке пистоль, а ее уже тянет к себе граф дю Боск. Ему сообщают о смерти в своей постели в преклонном возрасте, отчего компания карикатурно кривится – шутки шутками, но граф смущен.

Остальных цыганка исправно радует перспективами смерти на дуэли и в бою.

Провансальцу Аржану суждено пасть от руки ревнивого мужа, что вызывает взрыв хохота. Тибо Лакруа нагадали казенный дом – и друзья наперебой спорят, Бастилия ли это, Пти-Шатле или Гран-Шатле, и в каком качестве Тибо там появится – среди судейских или же среди арестантов.

Арман, волнуясь, ждет своей очереди. Вот цыганка, покончив с Лакруа, берет его руку. Сбоку заинтересованно сопит Анри.

– Позолоти ручку, все правду скажу… – бормочет гадалка, кружа темным пальцем по ладони. Моргает раз, другой, поднимает на Армана глаза – дегтярные, матовые, бездонные – словно сверяя линии на руке с чем-то еще в его лице.

– Выше пирамид… – не отрывая от него глаз, шепчет цыганка.

– Что? Что она говорит? – кричит барон Аржан и ложится на столешницу, чтобы лучше слышать. Кружки и бутылки едут со стола, их успевает подхватить Бретвиль – тоже донельзя заинтересованный.

– Выше пирамид, выше облаков вознесешься ты, облачишься в пурпур и кровь… Пройдешь по аспидам и василискам… Золотая корона у любви твоей…

В голове у Армана гул, кровь давит на уши так, что он едва слышит шепот гадалки, несмотря на повисшую тишину – кажется, замолк не только кадетский стол, но и весь «Золотой фазан».

Тут темнолицая старуха, замотанная в шаль до кончика крючковатого носа, отойдя от соседней компании суконщиков, дергает молодую цыганку за юбку. Та замолкает, словно проснувшись.

– Красавица, а что насчет детей? – как ни в чем не бывало спрашивает Анри, и Арман ему за это благодарен.

– Сын у тебя будет и внуков дюжина, – улыбается гадалка, не поднимая глаз и явно торопясь уйти.

– А умру-то я как? – вспоминает Арман, бросая на столешницу два золотых.

Старуха тянет молодую гадалку к выходу, та оборачивается и кричит на весь трактир:

– Тело твое пойдет на корм рыбам в Сене! Но совсем, совсем нескоро! – машет она рукой, отмеряя словно не годы, а века до этого малоприятного события.

Монах, обосновавшийся у стойки, провожает цыганок взглядом. Затем его глаза мимоходом скользят по будущим военным, но Арману, заметившему этот взгляд, кажется, что монах кое-кого узнал и всех запомнил.

– Фараоново племя, – бормочет Анри, сочувственно тыкая друга кулаком в бок. – Наплела-то, наплела…

– Она иезуита испугалась, – замечает барон Бретвиль. – Не любят они цыган.

– Вы думаете, это иезуит? – Савонньер вертит головой, но монах как сквозь землю провалился.

– Конечно, иезуит! От них ото всех за лье несет этим самым… – не договорив, пожимает плечами Бретвиль.

– Кто бы это ни был, будь он проклят – так и не узнал, что со мной-то будет, – Анри дергает ус в полупритворном раздражении. Кадеты хохочут: бесславие или бездетность Анри Ногаре явно не грозят.

Когда компания, наконец, решает разойтись, до полуночи уже недалеко, и Арман решает дожидаться условленного часа за опустевшим столом.

Но его одиночество длится недолго: бесшумно отодвинув тяжелый стул, напротив усаживается Анри.