Восставшие из рая - Генри Лайон Олди

Я – огненнобородый полководец Тилл Крючконосый, с хохотом взирающий на заваленное трупами Нарское ущелье; я потрясаю трезубцем и клянусь Громовым Инаром, что боги не успеют переварить всех жертв, которые я им принесу. Я велик, вспыльчив и лично казню нерадивых палачей.

Я – безногий нищий у Стены Трещин, и молодые калоррианки отворачиваются при виде моих струпьев, а старшина цеха отбирает у меня две трети милостыни и однажды умирает, потому что я способен пальцами скатать в трубочку медную согдийскую монету, и еще потому, что я тоже человек. Боль и ненависть, и я бегаю во сне…

Я – забитый трупожог Скилли, мечтающий о просяной лепешке, как о недосягаемой благодати; и я – патриарх Скилъярд Проклятый, владыка Топчущих Помост, но низость моего прошлого не в силах замарать лилово-белый плащ настоящего. Гордость, ставшая гордыней, трусость, ставшая осмотрительностью; тля, ставшая небом…

…Кто я? Ответьте!..

Тишина.

Иногда я перестаю быть Я и становлюсь таким маленьким, щупленьким «я», у которого колет в боку, болит горло и все время дрожат руки. Кое-что я все-таки соображаю: вот я иду по коридорам – это Книжный Ларь; вот люди в белых одеяниях покорно стоят передо мной – это Страничники; вот кто-то молчит у меня за спиной – это Она, иногда Он, но в конце концов всегда Она… и тяжелый звериный запах странным образом сливается с запахом книгохранилища.

Когда я пытаюсь назвать Ее по имени, через меня идет Сила. Ее Сила. Я мал, болен и слаб, но накопленные ярость, боль и гордыня кипят во мне, и бессильная Сила проходит сквозь них, насыщается душами Арт-Шарана, Скилъярда Проклятого, Абу-Раббата, Тилла Крючконосого, многих других, – и Страничники потом уходят, унося в себе частицу полученной от меня Силы.

«Да, Глава», – говорят они, пятясь задом к двери.

И крышка Переплета захлопывается за моей спиной.

Кто я?! Дайте вспомнить!..

Не дают.

Кто я на самом деле?!

Человек? Тогда – который?..

И вновь шелестит, переворачиваясь, очередная страница…

(…Зачем, зачем я коплю чужие души в гробнице своего сознания, зачем я даю чужой Силе воплощаться, проходя через накопленное; зачем я даю Книге читать себя?.. Что?!)

Я – толстобрюхий папаша Фоланс, заедающий предобеденную стопку водки куском малосольного огурца; я – довольство, и благодушие, и размеренность бытия.

Я – узкоглазый старик Хурчи Кангаа, жарящий дикую саранчу на одиноком костре; я – полынь степей, я – неприхотливость кожаного ремня, я…

Я – удивленный турист Анджей, я стою над умирающей старухой во флигеле с развороченной крышей, где почему-то пахнет ночным озером и спящими кувшинками. Я – отец, и друг, и муж, и…

Стой! Погоди!.. Не перелистывайся!..

Кто я?! Мгновение, стой!.. Остановись, мразь!..

Опять Книжный Ларь, опять Страничники, склонившие головы; опять Сила идет через меня, подбирая на ходу огрызки краденых чувств, как нищий подбирает рассыпанные монеты; и хлопает крышка Переплета.

Я улыбаюсь.

Я спрятал монетку последнего воспоминания, зажал в кулаке, сунул за щеку, и хитрая улыбка бродит по моему небритому и потному лицу.

Улыбка продирается сквозь щетину, как… как уставший человек через чахлый сосновый лес, а впереди маячит…

Что?!

«…А упрямый Бакс все тащился за мной, по щиколотку утопая в прошлогодней хвое, и с каким-то тихим остервенением рассуждал о шашлыках, истекающих во рту всем блаженством мира…»

Я крадусь по ниточке этих слов на ощупь, как слепой, а вокруг шумят миры и жизни, черные знаки на белой бумаге; я проталкиваюсь через их мешанину, я иду, спешу, спотыкаюсь, отшвыриваю страницы, хлопающие меня по лицу, как кожистые крылья летучих мышей…

Я вспомню!

Наверное…