Восставшие из рая - Генри Лайон Олди

– А все остальное, о чем зря трепать языком не стоит; все, что ты сама видела, слышала, руками трогала, – это возможно, если глядеть с освещенного проспекта?

– Невозможно.

– Вот видишь! А все почему? А все по кочану, да еще потому, что дура Иоганна тебя на меня вывела. А я – Неприкаянный.

Бредун заулыбался – и тут Инга завелась с полоборота. Она чувствовала, что близка к истерике, что зря сорвалась, но… Видимо, сказалось напряжение последних дней.

– Неприкаянный? Сволочь ты, а не Неприкаянный! Мерзавцы вы все, с вашим невозможным, ублюдки потусторонние! Ведь смотрите же, со стороны смотрите, пиво лакаете, а мы вязнем в этом невозможном, дохнем, горим, глотаем под завязку! Оно ведь с нами происходит, с людьми, а вы, вы все…

Бредун поскреб небритый подбородок, отвернувшись от Инги, но она силой заставила его повернуться обратно, ненавидяще взглянула в это вечно ухмыляющееся лицо – и застыла подобно жене Лота, оглянувшейся на пылающий Содом.

Лицо Бредуна превратилось в озеро лавы, расплавленной магмы, готовой застыть чем-то страшным, неистово-яростным, маской нечеловеческой обиды. Вот сейчас, вот…

Но – не застыло. Обида осталась, только обычная, простая обида, а гнев и ярость оскорбленного демона или божества… – ушел огонь, полыхнул и исчез в глубине чужой неприкаянной души.

– С вами, с вами происходит, – глухо пробормотал Бредун. – Понятное дело, с вами, с людьми… С кем же еще невозможному происходить, как не с вами? Для нас-то оно – возможное, повседневное, рутина обыденности, так сказать… Мы же сами – возможность невозможного; мы – Неприкаянные! И ни одна зараза не скажет – кончай, Сарт, миры кромсать, давай я тебе лучше котлетку поджарю… за просто так. Вот это невозможное дело, ни в какую не возможное…

Он резко метнулся в сторону – и Инга осталась одна.

Совсем одна.

Она еще немного постояла, опираясь на изгородь и ощущая внутри себя гулкую пустоту, где эхом отдавались чьи-то удаляющиеся шаги – или это билось сердце? – и побрела во флигель.

Дверь открылась без скрипа, легко-легко, как театральный занавес на хорошо смазанных кольцах; Инга застыла на пороге, и шаги, звучавшие в ней, ускорились и превратились в неровный, спотыкающийся бег.

На незастеленной кровати, поверх подушки, лежал нож.

Тот самый.

Над ножом склонились люди. Двое. Они стояли к Инге почти спиной, лица пришельцев были плохо различимы, и Инга успела лишь отметить, что оба гостя – высокие мужчины крепкого телосложения; только один – полуголый, по-волчьи поджарый, чем-то похожий на Йориса, с рассыпавшейся по спине гривой пепельных волос; второй выглядел более массивным, но с какой-то врожденной грацией, и когда он чуть повернул голову, в сумраке комнаты проступил суровый чеканный профиль, будто выбитый на монете.

Потом второй протянул руку к ножу, протянул неожиданно изящно, словно даму на танец приглашал – лишь слегка колыхнулся длинный серый плащ, скрепленный у горла гостя тусклой фибулой, – и нож в ответ вспыхнул, загорелся молнией в грозовом мраке, сгустившемся вокруг.

«Танцующий с Молнией, – вспомнила Инга. – С Молнией…»

Она видела людей и видела стену за ними. Нет, не то чтобы гости были прозрачными, и стена просвечивала сквозь их тела, а так – вот люди и вот стена за ними.

Одновременно.

А вот только стена. И никаких людей.

И нож на смятой постели.

Инга робко приблизилась к кровати. Одеяло вдруг стало сдвигаться в сторону, подушка с ножом зашевелилась – и пятнистый живой канат зазмеился по кровати, стекая на пол, поднимая узкую голову с чутко подрагивающим язычком.

«Чш-ш-ш-ш!.. – прошипела чудовищная змея голосом Бредуна. – Чш-ш-ш-ш… Темные!.. Умирают и больше никогда не рождаются… Ссссказззки вссссе это, жжженщщщина… Чушь… Чччушшшшь!.. Сссссспиии…»

…Снаружи вставало солнце.

Солнечный зайчик ловко запрыгнул в маленькое окошечко под потолком, больше напоминавшее бойницу, и пробежался по руке спящей женщины.

В руке был зажат нож.

Зайчик проскакал по лезвию, порезался и обиженно угас.