Восставшие из рая - Генри Лайон Олди

– Крыша, крыша… – недовольно пробурчал Бакс, поправляя очки. – Это у тебя, Таля, крыша поехала, от переутомления…

Он покосился на моего обиженного, насупившегося сына и великодушно добавил:

– И у нас скоро поедет, в дебрях этих… пошли, Энджи, а то Инга нас поубивает.

И мы пошли дальше, вяло переругиваясь и пытаясь ориентироваться по солнцу, изредка выглядывавшему из серой мерзости у нас над головой, пока – вымотавшись вконец – не выбрались часа через три к реке, на два изгиба выше нашего становища.

Встревоженная Инга довольно долго обзывала нас всякими нехорошими словами; мы покорно кивали и соглашались, даже иногда развивая тему никчемности и безалаберности нас в частности и всего мужского рода в целом, – и вот жена моя иссякла, а вода в котле закипела, и туда грузно плюхнулись макароны, заскрипела жесть банки с тушенкой, и на свет появилась вожделенная бутылка красного, вызвав обильное слюноотделение у Бакса…

Вечер как-то совершенно незаметно обступил нас со всех сторон, подмигивая первыми звездами, обещавшими завтра хорошую погоду; я утонул в приятной расслабленности, вызванной усталостью пополам с тремя маленькими стаканчиками красного, я лениво хлопал себя по лицу, отгоняя таких же сытых и ленивых комаров, – и поэтому даже не повернул головы, когда рядом прозвучали чьи-то шаги.

Они – шаги то есть – остановились у меня за спиной, поближе к Тальке и Баксу, увлеченно спорящим о преимуществах какого-то особенного захвата.

– Эй, дядьки, закурить не найдется?

Голос пришельца был скрипуч и ломок, прочно застряв в выборе между басом и фистулой.

– Не найдется, – равнодушно ответил Бакс. – Не курим. А если и курим, то свои, а не чужие…

– Да ладно, – не унимался назойливый гость, – чего заливать-то… Эй, дядька, ну дай сигаретку!.. А лучше – две. Или три.

Краем глаза я увидел тощую долговязую фигуру с дурацким гребнем отлакированных волос на голове. Подросток. Вон и голос ломается… Панк из чащи. Ишь, культура, куда забралась!

– Сейчас по шее дам, – сообщил закипающий Бакс. – Поскольку курить вредно, а по шее – полезно. Для тела и души. И чтоб уши не пухли.

– По шее? – нахально засомневался полудремучий панк. – Не много ли на себя берешь, дядя?

Я вздрогнул. Словно медленно стала проворачиваться ручка забитой-заколоченной дверцы внутри меня, и затрещали охранительные доски, грозя выпустить наружу… На себя. Берешь. На себя… на себя… себя…

Из палатки вышла Инга с ножом в руке и остановилась у входа, держась за край брезентового полога.

– Не твое дело, – голос Бакса неуловимо изменился. – Беру, что хочу, и у тебя не спрашиваю. Пшел вон отсюда! Петушок с гребешком!

– Грубиян ты, дядя, – шипяще рассмеялся гость. – А не боишься, что я сейчас наших приведу? Вас-то сколько? Один-трое всего, да баба еще ваша с ножом-кладенцом…

Я вскочил на ноги, стряхивая с себя лень, усталость, оцепенение, – но гость уже бежал прочь, гибкой ящерицей скользя в сгустившихся сумерках; туда, где на дальней речной косе горел еще один костер и слышался смех множества людей, возгласы и звон стаканов, и добродушное приглушенное рычание, а кто-то заслонил собой костер и принялся махать рукой – то ли бегущему, то ли нам…

И звенели гитарные струны, сплетаясь с еле различимыми словами: