Восставшие из рая - Генри Лайон Олди

…Я не услышала, когда они подошли.

Выйдя на крыльцо, чтобы вылить из ведра грязную воду, я увидела трех Черчековых парней, прижатых к изгороди толпой – молчаливой и бесстрастной толпой; увидела, как один из наших хватается за живот и пытается удержаться на ногах, непослушных и подгибающихся, как второй – самый молодой и отчаянный – безнадежно отмахивается треснувшим колом…

Последний из бывших волкунов надрывно взвыл – я на миг даже забыла, что здесь, в Переплете, он не способен обернуться, – и человеческими ненадежными зубами вцепился в руку ближнего из пришельцев. Тот даже не поморщился, словно не его плоть рвали чужие челюсти. В правой, свободной руке у Боди был тяжелый топор на короткой ручке, и его обух с тупым хрустом опустился на затылок несчастного. Через мгновение Равнодушный стряхнул труп на землю и двинулся к дому.

Они шли – пустые глаза, молчащие рты, окаменевшие лица; они шли – кабатчик «Старого хрена», бондарь, печник, остальные, кого я не знала, а не знала я почти всех; они шли, такие же, как и все, и в то же время совсем другие; они шли…

И тогда я закричала.

Может быть, я надеялась, что меня услышит Таля, услышит и прибежит, и я скажу ему, что мой Дар – его Дар! – в силах… Дура! Ни на что я не надеялась. Просто кричала, как животное при виде бойни. Ведь знала же, с первой минуты знала, еще когда этот упрямый Бакс вернулся и рассказал о встрече с Бредуном, – знала, что раз Неприкаянные рядом, значит, и кровь – тоже…

И когда мимо меня пронесся вихрь, я зачем-то выплеснула на него воду. А он и не заметил, он мчался дальше и мокрым весенним кабаном врезался в толпу Боди.

Один раз я сумела разглядеть его лицо и ужаснулась – Бакс смеялся. Он смеялся и вертелся в людском месиве, а руки его жили какой-то своей, страшной жизнью; и вокруг каждой из них плясал стальной огонек, будто две маленькие смерти подарили веселому грубияну две маленькие косы.

Он жал их, как жнец – ячмень; Смеющийся среди Равнодушных, Горящий среди Сгоревших, Живой среди Неживых…

Среди мертвых. Потому что кол воспрянувшего волкуна перешиб шею тому Боди, который был толстым кабатчиком, и который был последним. Сам парень не удержался на ногах и шлепнулся на поверженное тело, а когда встрепанный Бакс протянул ему руку – щенок не удержался и лизнул Баксову окровавленную ладонь.

Вожак – поняла я. Дура я, дура…

Подбежал расхристанный Талька с Черчековой мотыгой наперевес и с разбегу уткнулся головой в Баксову грудь. Бакс осторожно отодвинул от своего лица мотыжную рукоять, сунул серпы сзади за опояску – я уж и не знала, как их теперь называть, после такого побоища, – и погладил мальчишку по затылку.

После отстранил, заставил внимательно оглядеться вокруг и заглянул в расширившиеся от увиденного глаза.

– Ну как? – спросил Бакс.

– Страшно, – честно признался Таля. – Страшно и дико. А я, болван, – меч…

– Ну и хорошо, раз понял, – кивнул Бакс. – Набирайся ума, а я пока за двоих убивать буду – и за тебя, и за себя. И за Энджи.

Последние слова он произнес с тоской и злостью, острыми и кровавыми, как лезвия его серпов.

– Ой, Баксик, – удивленно шепнул Талька, – тебя порезали!.. Смотри – рана…

Мальчишка мгновенно расслабился, сощурился и положил ладонь поверх неглубокого, но, должно быть, болезненного пореза на Баксовом плече. Губы Тальки дрогнули, он скоро зашептал нужные слова – эх, дите ты, дите, до чего ж ты на ученье-то легкое!.. Тебя бы к нам лет на десять, я б тебе сама все отдала!..

Много молодым дадено, да не все молодым можется. Дар, когда наружу идет, через душу проходит, душой насыщается; губить идет – злое берет, лечить идет – доброе берет, утешать идет – боль берет, свою поверх чужой… Нет у молодых до поры ни боли великой, ни добра немереного, ни зла неподъемного. Оттого и знают нас, Ведающих, стариками да старухами. У старых душа – что подвалы скупца. Всякое сыщется…

Приковылял мой свекор. Мы с ним помолчали и поняли друг друга без слов. Не судьба, значит, нам здесь оставаться, а судьба в Ларь идти.

Ни поспорить, ни обхитрить… Сегодня Боди нагрянули, после перерыва этакого, завтра Страничник явится, а мы без мальца сами как дети малые. Пропадем ни за грош ломаный…

Да и так, видать, пропадем. Только – где наше не пропадало? Везде пропадало, со счету сбились.

Бакс изумленно смотрел на свое залеченное плечо, потом перевел взгляд на меня.

– Баба с пустым ведром, – серьезно заявил он, – это, должно быть, к несчастью.

Ведро выпало у меня из рук и загремело по ступенькам.