Клайв Стейплз Льюис. Человек, подаривший миру Нарнию - Алистер МакГрат

Те, кто желает доказать, будто Льюис в это время сделался агностиком, вынуждены выборочно останавливать его рассказ и выдавать отдельные его части, фазы процесса, за итог. Сам Льюис ясно дает понять, что в горе и растерянности он пытается исследовать любые интеллектуальные ответы. Ни один камень не останется лежать неперевернутым, ни одна тропа — неисследованной. Возможно, Бога нет. Возможно, Бог существует, но он — тиран и садист. Возможно, вера — всего лишь мечта. Как псалмопевец, Льюис погружается в бездну отчаяния, исследуя ее беспощадно, до самой глубины, в полной решимости вырвать из тьмы таящийся в ней смысл. И наконец, к нему возвращается духовное равновесие, и Льюис заново отстраивает свое богословие в свете сокрушительных событий последних недель и месяцев.

Письмо, написанное Льюисом за несколько недель до смерти, кратко передает основной ход рассуждений «Исследуя скорбь» и точно, аккуратно, подводит итоги этого трактата. С начала 1950-х годов Льюис поддерживал переписку с сестрой Мадлевой Вулф (1887–1964), выдающимся исследователем средневековой литературы и поэтом, незадолго до того ушедшей на пенсию с должности главы Сент-Мэри-колледжа университета Нотр-Дам в Саут-Бенде (штат Индиана). Льюис пишет о том, как изливал свою скорбь «изо дня в день, со всем ее неистовством, греховным реакциями и безумствами». Он предостерегает ее: хотя «Исследуя скорбь» в итоге «завершается верой», эта книга тем не менее «по пути поднимает все чернейшие сомнения»^[723].

Было бы слишком легко, особенно тем, кто заранее настроен видеть в Льюисе под конец жизни агностика, и тем, кому недостает времени, чтобы внимательно его прочесть, сосредоточиться на этих «греховных реакциях и безумствах», словно они-то и составляют окончательный итог его сметающего преграды исследования всех богословских и атеистических ответов на переживаемый им кризис утраты. Но каждый, кто прочтет этот труд целиком, придет к такому же точно выводу, как тот, что высказан Льюисом в этом письме.

Было бы трудно — и, вероятно, неправильно — указывать отдельный фрагмент, какое-то изолированное высказывание, послужившее поворотным пунктом в этих пробужденных скорбью размышлениях. Но ключевой момент, приводящий в движение мысль, — желание принять на себя страдание любимой. «Ах, если бы я мог разделить, взять на себя ее страдания»^[724]. И дальше он думает о том, что ведь это и есть примета истинно любящего — желание взять на себя боль и страдание, избавить хотя бы от самого худшего того, кого он любит.

И отсюда очевидный и тем самым поворачивающий все рассуждение «мостик» к христологии: так ведь это и сделал Христос на кресте. Возможно ли, взывает Льюис, принять на себя страдание ради другого, чтобы тот был избавлен хотя бы от части своей боли и от чувства, что его все оставили? Ответ — в распятом Христе.