Клайв Стейплз Льюис. Человек, подаривший миру Нарнию - Алистер МакГрат

На каждого, кто в первый раз читает «Льва, колдунью и платяной шкаф», сильное впечатление производит насыщенный средневековый антураж, все эти королевские дворцы, замки, отважные рыцари. Мало похоже на мир 1939 года, откуда явились в Нарнию четверо героев, или на мир первых читателей сказки. Можно ли сказать, что Льюис поощряет читателей к бегству в прошлое, подальше от реалий современной жизни?

Несомненно, в определенных отношениях Льюис отдавал прошлому предпочтение перед настоящим. Например, его батальные сцены подчеркивают отвагу и мужество, которые наилучшим образом проявляются в единоборстве. Битва — это рукопашная, лицом к лицу, между достойными и благородными противниками; убийство врага — прискорбная и все же необходимая часть победы. Мало похоже на ту войну, которую сам Льюис испытал под Аррасом в конце 1917 и в начале 1918 года, когда обезличенная технология насылала смерть издалека, зачастую уничтожая вместе с врагами и своих. Ничего благородного и храброго не было в современной артиллерии и пулеметах. Ты даже не увидишь, кто тебя убил.

Но Льюис не призывает читателей укрыться в ностальгическом вымысле, возрождающем Средневековье, и тем более не собирается он воспроизводить тогдашние идеалы и ценности. Скорее он предлагает нам тот образ мыслей, с которым мы могли бы сверить собственные идеи и осознать, что не все идеи непременно «верны» лишь потому, что более современны. В нарнийском цикле Льюис предъявляет читателю тот способ думать и жить, в котором все детали складываются воедино — в цельную, сложную, гармоничную модель вселенной, в тот «отброшенный образ», который он исследовал во многих своих зрелых ученых трудах. Он приглашает нас присмотреться к современным типам мышления и подумать, не утратили ли мы что-то на пути и не сможем ли это вернуть.

Но есть одна проблема. От современных читателей «Хроник Нарнии» требуется двойной прыжок воображения — вообразить не только Нарнию, но и тот мир, из которого явились в нее четверо детей, те социальные представления, надежды и страхи, которые господствовали в Британии после Второй мировой войны. Многие ли из современных читателей «Льва, колдуньи и платяного шкафа», усмехающихся над тем, как Эдмунд был соблазнен рахат-лукумом (и гадающих, что это за таинственное лакомство), знают, что рационирование продуктов, и как раз сладостей, продолжалось в Великобритании вплоть до февраля 1953 года, то есть еще четыре года после того, как эта сказка была написана? Умеренная роскошь нарнийских пиров составляет резкий контраст скудости послевоенной Британии, где недоставало даже основных продуктов питания. Чтобы вполне понять влияние этого цикла на первых читателей, нужно войти не только в воображаемый мир Льюиса, но и в тот реальный, ныне исчезнувший мир.

И сделать это современному читателю порой трудно. Самые очевидные трудности связаны с детьми в сказке «Лев, колдунья и платяной шкаф» — это белые мальчики и девочки из английского среднего класса, с их несколько натянутыми, внушенными закрытой школой оборотами речи. Возможно, даже детям в начале 1950-х эти персонажи Льюиса казались не вполне естественными, а теперь им и вовсе понадобился бы культуроведческий словарь для перевода школьного жаргона Питера, всех этих «Славный старина!», «Клянусь Юпитером!» и «Великий Скотт!»