Клайв Стейплз Льюис. Человек, подаривший миру Нарнию - Алистер МакГрат

Творчество Льюиса начала 1930-х годов обнаруживает настойчивые поиски фундаментального упорядочивающего принципа — того, что древнегреческие философы назвали бы arche, — который должен быть не человеческим изобретением, но принадлежать к глубинному уровню бытия. Где же искать такое объединяющее видение реальности?

Одной из причин, побудивших Льюиса изучать средневековую литературу, было понимание, что эта литература сохранила свидетельство о более широком взгляде на мир, который был утрачен на Западе из-за Великой войны и причиненных ею ран. Льюису средневековая культура открывала творческое видение единого космического и мирового порядка — эта фантазия выражалась в шедеврах, подобных «Божественной комедии» Данте. «Большая картина» реальности, способная охватить все ее тончайшие детали. Такие произведения, как «Божественная комедия», рассуждал Льюис, доказывают, что «средневековое искусство достигало единства высочайшего уровня, обнимая величайшее многообразие взаимозависимых элементов»^[306]. Мы видим, как литературовед выражает на своем языке фундаментальную богословскую идею: существует определенное видение реальности, которое словно наводит резкость, высвечивает то, что оставалось в тени, и позволяет разглядеть внутреннее единство. Льюис называл это «реальным воображением» — такой способ видеть или «рисовать» реальность, который верно передает «вещи как они есть»^[307].

Литературоведческие интуиции Льюиса совпали с внутренним, личностным поиском истины и смысла. Отчасти глубокая любовь Льюиса к лучшим образцам средневековой литературы связана с его убеждением, что эта литература нашла то, что утратила современность и о чем он сам тосковал, мечтая это «нечто» найти. Была ли надежда исцелить тот разрыв единства и преемственности, что обнажила Великая война? Возможно ли вновь соединить разделившееся? Примирить разум и воображение?

Постепенно кусочки мозаики ложились каждый на свое место, и наступил тот ошеломительный миг прозрения, когда Льюис увидел всю картину целиком. В «Настигнут радостью» Льюис описывает ряд «ходов», которые постепенно привели к Богу, — он прибегает здесь к аналогии из игры в шахматы^[308]. Сам по себе ни один «ход» не был определяющим с логической или философской точки зрения, самое большее — они наталкивали на дальнейшее размышление. Но сила этих «ходов» заключалась не в индивидуальной важности каждого, а в совокупном весе. Причем Льюис говорит о ходах, которые делал не он, а «игрок на другой стороне». В «Настигнут радостью» речь идет не о том, как Льюис обрел Бога, а о том, как Бог терпеливо приближался к Льюису.

В «Настигнут радостью» описывается вовсе не процесс логического рассуждения: от А к Б, от Б к В, — это гораздо больше похоже на процесс кристаллизации, благодаря которому вещи, прежде разрозненные и не связанные, укладываются в общую картину, которая и укрепляет их ценность, и выявляет взаимные связи. Так из частей возникает целое, и между теорией и наблюдением устанавливается фундаментальная гармония, если удается увидеть все в истинном свете.

Так ученый после множества наблюдений, результаты которых кажутся случайными, просыпается среди ночи и записывает теорию, объясняющую все эти данные. (Великий французский физик Анри Пуанкаре однажды заметил: «Мы доказываем логикой то, что открыли интуицией»^[309].) Это похоже на детектив, в котором сыщик натыкается на множество улик и наконец соображает, как все было подстроено, и каждая улика без зазора входит в общий сюжет. Повсюду мы видим одну и ту же схему: человек осознает, что если вот это истинно, то и все остальное само собой встанет на место, без принуждения, без натяжки. И «это» по самой своей природе ждет согласия от того, кто возлюбил истину. Льюис вынужден был принять то видение реальности, которое изначально вовсе не хотел считать истинным — и уж, конечно, не в Льюисе причина того, что это видение оказалось истиной.

Любая попытка рассказать историю обращения Льюиса означает необходимость пересказывать события его внутренней и внешней жизни. Он и сам пытался сделать это в «Настигнут радостью», излагая истории двух совершенно разных — и тем не менее взаимосвязанных — миров: внешнего мира английских школ и Оксфордского университета и внутреннего мира, где жила тоска по Радости — мира, давно уже раздираемого войной между логикой и воображением.