Ожог от зеркала - Александр Доставалов

Пока не мешавшую им Тварь валчи воспринимали как основную угрозу. Последние десятилетия орден готовился к схватке с электронным монстром. Они нашли достойного врага и готовы были поставить на карту всё. Маги тёмного пламени, все сплошь некроманты, не собирались превращать свой мир в огромное кладбище. Их не устраивало преобразование большинства людей в ходячих зомби.

Импонировала Фарсалу и расчетливая их неторопливость. После потери нескольких разведчиков – далеко не у каждого мага получались прогулки в астральном теле – валчи прекратили тактику мелких диверсий. Им удалось нарушить энергоснабжение в нескольких столицах «мира зомби», но система жизнеобеспечения Твари оказалась слишком устойчивой. Уколы не стоили затраченных усилий. Валчи стали готовить действительно серьёзный удар.

И у них существовало сразу несколько стратегий. Прорабатывались все сразу. По некоторым, правда, погибало два-три миллиарда тамошних жителей, но некромантов это не беспокоило. Орден тёмного пламени позволял своим питомцам черпать силу в смерти свободных людей. А уж по носителям электронного вируса никто скорбеть не собирался.

* * *

– И снесла курочка Ряба деду яичко.

– Не простое, а золотое, – подсказал простодушный ребенок.

– Ну, может, и золотое, – легко согласился Хвощ. – Про то бабе с дедом лучше знать. Плачет дед, плачет баба...

– Упало яичко на пол, покатилось и разбилось...

– Да... – задумчиво молвил Хвощ. – Яичко у деда отпало – считай да пиши пропало...

– Не умеешь ты сказки рассказывать! Ты путаешь всё!

– Ты зато много умеешь. – Атаман легонько щёлкнул малыша по носу, и тот уважительно замолчал. Поорать, как при мамке, при Хвоще не получалось. – Спи давай.

– Хвощ. – В комнату вошла Клавдия. – К тебе пришли.

Атаман налил себе и гостю чаю. Никита щурился на закатное солнце, не спеша начинать разговор. Клавдия хлопотала в стороне. Хвощ щёлкнул пальцами:

– Спросить я тебя хотел, бакалавр. Про Ульку твою. Про Варьку Тараса. Ответишь?

– Смотря что спросишь, – честно сказал Никита.

– Ну вот, в лесу вы как-то... И здесь... Всё у вас ладушки. – Хвощ взял со стола сладкую пастилку. – А я Клавке иной раз и в ухо заряжу. Как Тарас-то со своей ведьмой справляется? Али тоже магия?

– Ну почему ведьмой? – удивился Никита.

– Так ведьмины ж крылья у неё, – объяснил Хвощ. – Такую возьмись учить – себе дороже.

Никита улыбнулся.

– Я думаю, народ топчется на одних и тех же граблях. Как поссорятся, так и выясняют, кто из них козёл. Или другая какая скотина. И холопы, и бояре, и маги. Понимаешь?

– Ну, в общем, да. Знакомая фишка.

– А убедить человека, что он животное, совсем непросто. Это ругань на годы. И после победы ты имеешь удовольствие жить с козой. Оно тебе надо?

Хвощ вкусно отхлебнул чаю, снова закусив пастилкой. Затем кивнул: мол, понимаю, говори. Никита продолжил:

– А ты убеди жену, что она не коза, а принцесса. И будешь жить с принцессой. Это ж благодать! Не жизнь, а сплошная сказка.

Хвощ почесал заплетённую в косички репу:

– Ты, я смотрю, и Маринку в этом убедил. Сказочник.

Никита смущённо потупился.

– Принцесса, твою мать. – Хвощ налил в пиалу свежего чаю. – Дурак ты, Никита, хоть и умный. Какая из Клавки принцесса? Да ты её по пятки золотом осыпь, она как была Клавкой, так Клавкой и останется. Да и не нужна мне никакая принцесса.

Он снова взял себе кусочек розовой пастилы.

– И кого ты убеждаешь, себя или её? Будешь жить с козой, а считать её принцессой. Не. Чем эту хрень городить, так проще зарядить ей в ухо. – Хвощ проглотил очередную пастилку и наконец спросил: – Ты чего хотел-то?

Никита хмыкнул, переходя к делу:

– Понимаешь, проявилась тут одна информация...

В первое утро после полнолуния в Стамбул пришли монахи.

Долгая дорога явно их измотала. Запылённые плащи, усталые движения, осунувшиеся лица. Лишь глаза фанатично сверкали из-под сумеречных капюшонов, да истрепавшийся клубок катился впереди, не отпуская свою цель.

Монахов осталось пятеро. У одного по щеке тянулся свежий шрам.

Клубок вывел их на базар. Далёкий от центра и отнюдь не самый большой. Прохожие не обращали внимания ни на измождённых пилигримов, ни на малый «комочек шерсти», катившийся перед ними. Кто видел котёнка, кто щенка – клубок был укрыт отводящим глаза заклятием.

Солнце, яркие пятна лавок, бесконечные пыль и камень. Здесь совсем не было зелени. Случайное дерево, стиснутое домами, казалось, кричало, растопырив обломанные ветки. На его вершине, нахохлившись, сидела птица.

На входе несколько женщин торговали маслинами, там же сидела и славянского вида бабушка с семечками. Старушка торопливо их лузгала, будто рассчитывая поскорее съесть весь мешок. Далее начинались ряды с фруктами, сладостями, рыбой, лавки с одеждой и прочая суета, на которую монахи, разумеется, не обращали внимания. Проходя мимо хлебных рядов, один из них купил лепёшек.

И вдруг...

Все пятеро остановились, и передний качнул посохом в сторону однорукого пацана.

Муха почувствовал взгляд и оглянулся. Повинуясь его вскрику, обернулись и остальные – Ярослав, Маринка, Ероха, Пихта и Укроп. Монахи, опустив кривые дубинки, молча пошли в атаку.

Обычный шум восточного базара перекинулся криками и визгом.

Кривой посох мелькнул у горла Ярослава. Школяр отшатнулся, дерево не коснулось тела, но что-то как будто ужалило его в кадык. Ярик выгнулся, разрывая руками ворот, и упал навзничь. Хлопнул Мухин пистолет. Пуля ушла в серую дымку, что источали плащи монахов, а вот Ерохина «розочка» надёжно, с проворотом вошла в бок одному из «сумеречных», так что тот, пошатнувшись, упал на колено, выронив посох, встретился взглядом с Ерохой – бродяга, качнувшись назад, сделал контрольный взмах по горлу, и монах повалился навзничь, заливая кровью пытавшегося подняться школяра. Укроп, нелепо взмахнув руками, нарвался сразу на две дубины, выронил длинный кривой нож и упал, царапая ногтями землю. Белая пена пошла у него изо рта. Маринка, визжа, швырнула в нападавших сразу три файербола, ни один из которых не разорвался, кинулась было бежать, но бежать было некуда – глухая стена отделяла их от переулка. Кривая дубина впечаталась ей между лопаток, после чего девушка скособочила шею, закатив глаза, и медленно осела в пыль, бесстыдно оголив ногу. Торговцы падали вниз, закрывая руками головы. Одного, пытавшегося пробежать по лежавшим в тени верблюдам, лягнули так, что турок согнулся, зажимая окровавленные рёбра, и застыл, напоминая зародыш. Второй выстрел нашел свою цель – ближайший к Мухе монах пошатнулся, еле удержавшись на ногах, и был тут же добит Пихтой – разведчик высунулся из-за свисавшего над прилавком куска ткани и воткнул в бок «сумеречному» кинжал вулканического стекла. Жало, обломившись, осталось в ране, а сам Пихта качнулся назад, за своё шёлковое укрытие, в которое тут же впечаталась кривая дубина. Прорезав вспыхнувшую ткань, посох ушёл в никуда – Пихта успел пригнуться, монах со шрамом разочарованно крякнул, тут же, другим концом посоха, подбил ногу Ерохе, бродяга упал к верблюдам, что испуганно плевались во все стороны, а Муху уже полосовали сразу двое, пацанчик пытался уползти, извиваясь, как червяк, и некстати зацепившись крюком за какую-то тряпку. Окровавленный Ярослав катнул туда Маринкин файербол, сломав защитную корку, погасив ладошками чужую удачу, рыжая вспышка разметала всех троих, а сам школяр получил сильнейший удар посохом в затылок. В голове Ярика что-то лопнуло, кровавая пыль под ногами, проворачиваясь, метнулась к глазам – и всё исчезло.