Азиатская модель управления. Удачи и провалы самого динамичного региона в мире - Джо Стадвелл

Лидерам МВФ, Всемирного банка и американского правительства (последнее предоставило Южной Корее огромную помощь) совсем не нравился подход генерала Пака к управлению финансами, и представлявшие их экономисты неоднократно пытались подтолкнуть его к более консервативной политике. Они добились временного успеха во второй половине 1960-х гг., когда правительство в Сеуле согласилось существенно поднять реальную процентную ставку.

Однако, как отмечает специалист по экономике Южной Кореи Элис Эмсден, «в целом либерализация в Южной Корее оказалась всего лишь сноской к основному корпусу данных о корейской экспансии»^{411}. На практике же в конце 1960-х гг. единственный значительный инвестор индустриализации Korea Development Bank (KDB) увеличил свои заимствования дешевых кредитов за рубежом. KDB также предоставил чеболям усиленные гарантии внешних займов, не обращая внимания на риски, связанные с валютным курсом^{412}.

Когда эти риски обернулись крупным кризисом, начавшимся в 1969 г., генерал Пак, «позабыв» о своих обещаниях американским советникам вознаграждать вкладчиков и оценивать капитал согласно рыночной стоимости, наложил трехгодичный мораторий на начисление процентов по вкладам черного рынка, что вынудило население помогать финансами банковской отрасли. Бóльшую часть фондов черного рынка обеспечивали рядовые корейцы, в то время как чеболи получали там небольшую часть займов, добирая то, что не могли получить от банков. Остановив платежи по займам чеболей с высокими процентами, Пак высвободил их фонды, чтобы дать им возможность расплатиться с банками, и тем самым предотвратил обрушение банковской системы. Население потеряло свой процентный доход от черного рынка, в то время как кредитные ставки банков были еще раз урезаны^{413}.

Такие условия сложились в Южной Корее, где сбережений домохозяйств было заметно меньше, чем в Японии или на Тайване. Но при этом не случился коллапс индивидуальных сбережений, предсказанный многими экономистами. Он не произошел отчасти потому, что корейские вкладчики гораздо меньше пострадали от снижения процентных ставок по депозитам, чем предвещали математические модели, столь ценимые экономистами: люди здесь копили деньги с учетом своих будущих долговых обязательств, поскольку в государстве был низкий уровень социального обеспечения. Кроме того, сбережения копились потому, что их вообще было непросто потратить, особенно если для этого требовалась иностранная валюта. Импортные товары были либо запрещены, либо стоили огромных денег вследствие высоких ввозных пошлин, а жесткий контроль над капиталом означал, что в 1980-х гг. корейцам по-прежнему не позволялось отдыхать за границей^{414}.

Рядовые жители страны, правительство и предприниматели так и продолжали сберегать. А нехватку финансов для инвестирования, которая оставалась острой вплоть до конца 1980-х гг., когда впервые появилось устойчивое положительное сальдо по текущим операциям, закрывали с помощью внешних займов. В конце 1960-х и в 1970-х гг. Южная Корея быстрее всех в мире аккумулировала внешние долги, и это в ситуации, когда страны Латинской Америки тоже набирали огромные кредиты.

К 1985 г. страна занимала по объему внешнего долга второе место среди развивающихся государств после Бразилии, притом что численность ее населения была гораздо меньше: внешние займы достигли 53 % валового национального дохода^{415}. Однако, благодаря ориентации Южной Кореи на экспорт, доля ее выплат по внешнему долгу относительно к доходам в иностранной валюте стала с 1970 г. сокращаться. Если в том году выплаты в счет погашения основной суммы долга и по процентам составили 28 % от доходов с экспорта, то в начале 1980-х – только 20 %, несмотря на то что в валовом национальном доходе доля внешнего долга и выплаты по нему выросли. Экспортная дисциплина стала для Южной Кореи ключом, отперевшим двери долговой тюрьмы.