Скелет за шкафом. Парижский паркур (сборник) - Юлия Кузнецова

Я подпрыгнула, завопив:

– Он живой?!

Девица как-то странно хрюкнула, прикрыв рот салфеткой.

– Что ты вопишь? – возмутилась Ника, хотя у нее на лице тоже сначала отобразилось удивление. – Он просто… неразделанный.

– А чем мы будем его разделывать?!

– Но вот же, – Ника взяла со стола увесистый орехокол.

– Can I help you?[89]– спросил официант.

– No, thanks, – гордо сказала Ника, – мы же не плебеи какие-нибудь…

Девица, забыв о художнике, который по-прежнему что-то бормотал о картинах, уставилась на нас. А я – на краба. Он был большой, красный, пухлый, с торчащими во все стороны клешнями, покрытыми короткими волосками. На лбу поблескивали черные глазки. Я взяла вилочку и осторожно постучала по его панцирю.

– Думаешь, он скажет тебе «bon appйtit»? – прошептала Ника.

– Нет, но…

– Да что такого страшного?!

Ника схватила краба, прищемила ему клешню «орехоколом». Щелк!

– Упс, – пробормотала Ника, заглядывая внутрь клешни, – что-то тут ничего нет. Никакой мякоти!

Я вздохнула. Взяла свой орехокол.

– Прости, друг, – пробормотала я, – но уж очень есть хочется.

И попыталась оторвать клешню. Орехокол скользнул по влажной клешне вниз. Ну-ка, еще разок! Я надавила. Без толку. Он из бетона, этот краб, что ли?!

Я снова надавила, клешня хрустнула, и вдруг брызнул сок – прямо мне на белую толстовку. Я с ужасом посмотрела на розовое пятно. Ника пожала плечами. На ее груди болталась салфетка. Сама Ника успешно оторвала вторую клешню и теперь оглядывалась в поисках соуса. Я посмотрела на обломки своей клешни, отложила. Заглянула крабу под панцирь.

Там оказались мерзкого вида коричневые пластины. Меня даже передернуло. Вдобавок так вкусно пахло мясом из горшочка художника, который, позабыв о всех приличиях, вымазывал соус остатками багета, который не доела девица.

Сама девица смотрела на нас во все глаза.

Я снова взяла клешню и вилку. Попыталась выковырять из нее хоть что-то. У меня получилось, и я поскорее отправила в рот бело-розовый кусочек. Он был таким крошечным, что я проглотила его, не ощутив вкуса. Поняла только, что он был соленым. М-да, наши крабовые палочки гораздо вкуснее, а главное – их так много в упаковке!

Но делать подобные заявления при Нике я не решилась. Так и не найдя соуса, она с сосредоточенным видом тоже вытащила микрокусочек и теперь занялась второй клешней.

Я тоже взялась за вторую. Орехокол не сдавался. Он скользил, хрустел не в тех местах, а как только я нашла правильное место, клешня, щелкнув, отскочила и вдруг отлетела в сторону, попав на колени к дядьке-художнику.

Девица расхохоталась. Я вскочила и в сердцах завопила:

– Хватит! Я больше так не могу!

Выхватила кошелек, бросила деньги и побежала к выходу. Вслед мне несся крик художника:

– Ты находишь это смешным?! Может, и меня ты находишь смешным? Я давно заметил, что ты не слушаешь меня!

– Да тебя скучно слушать! И кормить меня лучше надо! – ответила девица. – А хлеб я могу и сама купить.

И она, цокая каблуками, выскочила из ресторана вслед за мной и скрылась в магазине напротив.

Последней вышла Ника.

– Между прочим, – начала она, – у краба много клешней. И в конце концов…

– И в конце концов можно было съесть панцирь и мягкие мерзкие пластины! Но я этого делать не буду! А еще из-за нас люди поссорились, слышала? Сплошное огорчение – эти твои крабы!

Ника поджала губы, но возразить ей было нечего. И тут отворилась дверь магазина напротив, и вышла та самая девица художника. Она откусывала от огромного багета, завернутого в бумагу. Под мышкой она держала еще два. Увидев нас, она улыбнулась и подмигнула:

– Спасибо, девчонки! Давно я мечтала избавиться от этого зануды, да только не хватало как-то запалу. А вы классные! Вот, это я вам купила.

И она протянула нам хлеб. Сказать, что мы набросились на него с жадностью, – ничего не сказать.