В 4:50 с вокзала Паддингтон - Агата Кристи

Альфред Кракенторп занимал квартиру в Уэст-Хампстеде, вбольшом доме недавней и не слишком качественной постройки, с большим двором, накотором жильцы, не особенно считаясь с удобством других соседей, ставили своимашины.

Квартира была современного типа, со встроенными элементами иявно сдавалась жильцам вместе со всей обстановкой. Обстановку же составляливстроенный в стену откидной стол клееной фанеры, диван-кровать да наборнемыслимых пропорций стульев с бору по сосенке.

Альфред Кракенторп принял их с подкупающим дружелюбием, нопри этом, что не укрылось от инспектора, нервничал.

– Я заинтригован, – сказал он. – Могу япредложить вам выпить, инспектор Краддок?

Он приглашающим жестом приподнял одну за другой несколькоразных бутылок.

– Нет, спасибо, мистер Кракенторп.

– Ax, вот уже как далеко зашло? – Он хохотнул,довольный собственной остротой, и спросил, чему обязан все же их посещением.

Инспектор Краддок повторил свое короткое вступительноеслово.

– А, что я делал днем и вечером двадцатого декабря?Откуда я знаю? Ведь это – стойте-ка… это было три с лишним недели назад!

– И тем не менее ваш брат Гарольд смог сказать, сбольшой точностью.

– Брат Гарольд – может быть. Но не брат Альфред.Гарольд, – прибавил он с новой ноткой в голосе – возможно, с оттенкомзавистливого злорадства, – у нас в семье удачливый, полезный членобщества, занятой, весь в работе, но на все находит время и все у него вовремя.Если б даже – это я так, к слову, – он совершил убийство, то идеальновыверенное и точно по плану.

– Имеете какие-то основания прибегать к подобномупримеру?

– Отнюдь, просто в голову пришло в качестве коронногоабсурда.

– Тогда вернемся к вашей особе.

Альфред развел руками.

– Я же говорю, нет у меня памяти на время и место. Вотназови вы, скажем. Рождество, – тогда другой разговор, тут я бы смогответить – есть худо-бедно зацепка. Где я был в день Рождества, мне известно.Мы провели его у отца в Бракемптоне. Зачем – для меня загадка. Ворчит, что нашеприсутствие дорого ему обходится, а не приезжали бы – тогда бы ворчал, что глазк нему не кажем. Откровенно говоря, ездим, чтобы порадовать сестру.

– И в этом году там были?

– Да.

– Но отец ваш, к несчастью, расхворался, верно?

Краддок умышленно уводил разговор в сторону, повинуясьпрофессиональному чутью, которое не раз приходило к нему на выручку.

– Прихворнул. Когда, во славу экономии, живешь, какворобушек, а потом внезапно наешься и напьешься, это не проходит даром.

– Вот как, и это все?

– Конечно. А что еще?

– У его врача, я так понял, были… ну, скажем, сомнения.

– Уж этот мне Куимпер, старый дурень! – Альфредзаговорил быстро, пренебрежительно. – Зря вы слушаете его, инспектор.Второго такого паникера свет не видывал.

– Серьезно? А на меня он произвел впечатлениездравомыслящего человека.

– То есть круглый болван. Отец же, в сущности, никакой некалека, с сердцем у него – ничего особенного, но Куимпера он морочит какмиленького. Понятно, что когда отца в самом деле скрутило, он поднялстрашнейший переполох, и Куимпер у него забегал как очумелый, замучил всехрасспросами, во все вникал – да что отец съел, да что выпил… сущий балаган!

Все это сказано было с необычайной запальчивостью.

Краддок отвечал довольно продолжительным молчанием, и этовозымело действие. Альфред заерзал, метнул на него быстрый взгляд и наконецспросил желчно:

– Ну, так в чем дело? Для чего вам знать, где я был втакую-то пятницу недели три или четыре назад?

– А, значит, помните, что это была пятница?

– Но вы же сами, по-моему, сказали.

– Да? Возможно, – сказал инспектор Краддок. –Во всяком случае, день, о котором я спрашиваю – пятница, двадцатое.