Фаворит Марии Медичи - Татьяна Яшина

После заседания министры отправились по домам, королева поднялась в свои покои, а епископ Люсонский проследовал в кабинет Леоноры Галигаи на антресолях. Раскланявшись с Элианом Монтальто – пожилым евреем-астрологом, которого Леонора прятала у себя в покоях ради составления гороскопа Людовика, епископ прошел в смежную с кабинетом спальню. Просунув руку за гобелен с Юдифью и Олоферном, он постучал в потайную дверь.

Дверца беззвучно распахнулась, и перед ним предстала Галигаи – в полутьме ее лицо казалось черным и блестело.

– Вы умывались кровью? – учтиво кланяясь, осведомился епископ. – Святая вода больше не помогает?

– Ах, доживете до моих лет – будете мазаться чем угодно, лишь бы унять мигрень… – простонала Леонора. – Это просто курица. Черная курица. Проходите, она уже ждет.

«Она» – разумеется, королева, а не курица – действительно пришла первой, как и всегда.

И теперь в нетерпении мерила тяжелыми шагами небольшую комнату, кровать в центре которой не оставляла никаких сомнений в предназначении помещения. Пылающий камин, обтянутые красным штофом стены, бутылка бордо и блюдо с виноградом, похищение сабинянок кисти Рубенса – все взывало к плотским утехам. Но Мария Медичи хмурилась и сжимала губы, обдумывая итоги сегодняшнего заседания кабинета министров – которые все больше походили на богослужения, ибо кроме упований на Всевышнего, там не звучало никаких здравых предложений.

Неужели Барбен прав и кабинет пора менять? Конде только этого и ждет – какого-нибудь ее решения, чтобы напасть – сначала с критикой, а потом и с войском, которое наберет на те полтора миллиона, что откусил в последний раз. Один потомок Людовика Святого затаился в Бурже, а другой в Лувре: ее сыну Людовику через четыре месяца исполнится пятнадцать. Уже два года он совершеннолетний. Пока сын не лезет ни во что, кроме охоты, но в стране достаточно желающих править от его имени. Это, конечно, не Люинь. Королева усмехнулась. Этот незатейливый господин неспособен на поступок больший, чем охрана ночного сна Людовика. Но в сыне она сомневалась – так ли он забит, ничтожен и лишен амбиций, чтобы противостоять любому честолюбцу, возникшему на его орбите?

– Арман, я поговорю с Людовиком сегодня же вечером, – выпалила она, повернувшись на еле слышный шелест бархатных занавесей, – ходил епископ бесшумно, как кошка.

– Да, ваше величество, – он припал к ее руке – сначала как верноподданный, потом – как возлюбленный – перевернув и целуя раскрытую ладонь. – О Люине?

– Дался вам этот тупица Люинь. Не будет Люиня – будет кто-нибудь другой. Хотя вы правы, Арман: надо потребовать от его величества расстаться с Люинем. Если он и тут проявит покорность, то я могу быть спокойна. Какое-то время.

– И сменить кабинет, – от взгляда коленопреклоненного епископа могло растаять и не такое пылкое, как у королевы, сердце. Она таяла и текла – уже были мокры юбки, впрочем, тут же оказавшиеся на полу вместе с платьем, корсетом, сутаной, дублетом, рубашкой, штанами, бельем и двумя парами чулок.

Кровать заскрипела. Сначала тихо и вежливо сетуя, потом перейдя на ворчливый речитатив, потом повысив голос до визга, возмущаясь попытками раскачать ее, сломать и отправить в галоп по ковру, повинуясь движениям сцепившейся на ней пары.

Словно услышав этот скрип, в дальних покоях Лувра ударил в стену кулаком бледный юноша, задохнувшись от гнева:

– Люинь, я не больше не могу! Я не выдержу! Когда меня каждое утро секут, когда мне не дают денег, когда каждого придворного, кто осмелится ко мне подойти, клеймят, как зачумленного – я терплю: она моя мать. Но этот выскочка – я ненавижу его! Мне кажется, ненависть копится во мне – вот тут, Люинь, – король стукнул себя в грудь, – и когда-нибудь взорвется.

– Вот здесь, сир? – Люинь приблизился и положил широкую загорелую ладонь на грудь короля.

Людовик не ответил, лишь прижал ее своей. Дышать и впрямь стало легче.

– Что бы я без тебя делал, Люинь, – тряхнул он локонами. – Боюсь, что она отошлет тебя.

– И что вы сделаете, сир? – спросил сокольничий, стесненно поводя широкими плечами: в тридцать семь лет возвращаться в родной Прованс ему совсем не улыбалось.

– Что сделаю? – вскинулся Людовик, затем взгляд его упал на семейный портрет. Покойный отец, мать с довольной сытой улыбкой, между ними он – длинноногий кудрявый мальчик, его сестры – Изабелла, Кристина и крошка Генриетта-Мария, и братья – Николя и Гастон. Гастону сейчас восемь, и он материн любимчик, бедняжка Николя скончался от оспы четыре года назад, Изабель замужем за испанским дофином, Кристину сватают за герцога Савойского, Генриетта-Мария учится читать… Гастону восемь.

– Н-н-ничего. Н-ничего я не сделаю, Люинь.

Он сдержал свое слово: ни когда всхлипывающая королева жаловалась на нелепые слухи, порочащие ее честь, ни когда защищала Кончини, ни когда сообщила о намерении сложить бразды правления и передать власть в руки ему, королю, ни когда упомянула, что хочет купить княжество Миранделло, чтобы там, в родной Италии, тихо доживать свой век, – Людовик ни словом, ни движением не вышел из роли покорного сына.

Он даже думать старался исключительно в дубль словам, неловко слетавших с его заикающихся уст: ну что вы, матушка. Не уезжайте, матушка. Как вам будет угодно, матушка. Все, что вам будет угодно, матушка. Только не уезжайте. Все восхищены мудростью вашего правления и говорят только подобающие слова. Н-не уезжайте, м-матушка!

На последней фразе он всхлипнул. Попытался унять слезы, но они текли и текли из глаз, из носа – как у маленького мальчика.

Королева издала трубный всхлип и прижала сына к своей груди – впервые за последние шесть лет. Шесть лет и десять дней – он считал.

Если бы при этой сцене присутствовал епископ Люсонский, чей пылающий взгляд по-настоящему пугал Людовика, возможно, он бы усомнился в искренности актера. Но кроме безмолвного и напуганного Люиня, жмущегося к стенке на всем протяжении визита, никто не слышал разговора матери и сына.

– Вот и все, сир, а вы боялись, – после визита королевы Люинь заметно повеселел.

– Ты ничего не понимаешь, – вяло отмахнулся Людовик. – Поедем завтра на тетеревиный ток.

– Ну вот и все, ваше величество, а вы боялись, – облизнулся Барбен. – Можем приступать.

Арман разглядывал круглоголового, как сова, маленького Барбена, потирающего руки жестом человека, чьи заветные мечты наконец сбылись, и раздумывал: не поздно ли получить желанное в пятьдесят лет? Он знал, что Барбен тоже подобрался к королеве через Леонору. Сначала был приказчиком у банкиров Гонди, а после знакомства с Галигаи – страшно представить, каких денег это стоило! – получил право работать по откупам, затем стал армейским поставщиком, потом интендантом королевы… И вот готовится занять пост канцлера Франции.

– Клянусь головой Святого Дени, разгоните этих tutti barboni* ко всем двуглавым ехиднам! – подкрутил усы Кончини. – Давно пора!