Фамильный оберег. Отражение звезды - Ирина Мельникова

– Тайнашка пожаловал! – подал голос Овражный.

Мирон и сам увидел Тайнаха. Сильно изменился бывший сиделец. Окреп, лицо потемнело от солнца. Поверх мунгальского халата – кыргызский куяк, на голове вместо шлема кожаная шапка с двумя лисьими хвостами. За спиной – меч, перед собой – лук на изготовку. Чуть в стороне от ворот, на небольшой сопке, в окружении пяти или шести верховых хозончи, наблюдал он за тем, как его люди обстреливали острог. Конь под ним нервно переступал ногами, видно, чуял волнение хозяина. А на лице ни капли смятения, лишь глаза выдавали. Прищурился Тайнах. Ждал, как поведут себя русские.

И тут из широкого распадка между двумя сопками рванулась кыргызская конница и, словно широкий горный поток, нашедший высохшее русло, стремительно заполнила лощину, что вела к крепостному валу.

Дикий рев оглушил защитников острога. Но уже изготовились к бою лучники, приготовились к стрельбе фузейщики, осенили себя крестом самопальщики…

Ливень стрел обрушился на стены. Хочешь не хочешь – присядешь, коли не желаешь получить под шлем степной гостинец. А когда вновь высунулись, то не сразу вспомнили служивые, что луки и самопалы у них в руках…

Многоголосый вопль, не имевший ничего общего с боевым кличем степняков, разодрал воздух. Кричали люди и кони, с разлету напарываясь на острые колья рогаток, что торчали из высокого камыша, обступившего мелкое озерцо, как раз на пути кыргызской лавы.

Раздирая удилами лошадиные пасти в кровь, кыргызы пытались повернуть назад мчавшихся галопом коней, но сбитые с ног теми, кто напирал сзади, падали оземь, превращая стремительную атаку в беспорядочную свалку.

А со стен острога уже летели пули и стрелы. Русские били почти в упор – и каждая стрела или пуля находила цель. Со ста шагов по человечьей фигуре промахнется разве косой или немощный, но уж никак не служивый, с детства привычный к стрельбе.

Чудом, наверно, часть конников прорвалась сквозь рогатки. Подлетела кыргызская ватага под самый вал. И снова ловушка. Провалились прутяные щиты. Забились лошади на острых иглах «волчьих» ям, всадников словно на копья сбросили. Дикий гвалт поднялся: лошади ржут, пытаются подняться. Одна вырвалась, скачет по полю с распоротым брюхом, другая бьется, подмяв под себя хозяина… Всадники ревут благим матом: один ногой на кол попал, другой – рукой, а третий – и вовсе животом напоролся. Кровь фонтаном хлещет. У степняков она, вишь, тоже красная и теплая.

Заваруха случилась великая! А орысы на стенах хохотали, пальцами показывали, что-то кричали по-своему.

Кыргызы, визжа, попытались затеять «карусель» – но куда там! Кони спотыкались о трупы, падали, топча и сминая всадников, – даже если те успевали соскочить с коня, их тут же сбивали с ног и затаптывали другие.

Но полусотня кыргызов преодолела ров. Подняли луки – и тут Овражный крикнул: «Пали!» Вновь выстрелили защитники острога. Кыргызы – врассыпную. Только хвосты лошадей показали орысам.

– А вот тебе, Тайнашка, щучий сын, огонька на дорожку! – озорно прокричал Игнатей и повел стволом в сторону езсерского бега, крутившегося под валом.

Тайнах что-то орал и потрясал камчой, видно, пытался вразумить драпавшее войско. Грохнула пищаль, конь под бегом взвился свечой и упал на бок. Тайнах покатился по камням.

Захарка вырвал лук у соседа.

– Счас, счас сниму лишеника, – торопился, тянул тетиву. Но не дошла стрела. Подхватил хозончи Тайнаха, подсадил на своего коня, а сам рядом побежал, держась за седло.

– Ай, упустил! – хлопнул шапкой по пряслу Захарка. – Ушел Тайнашка, собачье отродье!

Тайнах галопом поднялся на соседнюю сопку. Кыргызы отхлынули от острожных стен. Доскакали до самого леса. А тут и ночь подступила. Тревожная ночь…

В остроге почти не спали до рассвета: кто вострил саблю, доводя клинок до остроты немыслимой, впору волос резать; кто в который раз перебирал байдану или кольчугу, пробуя на разрыв – не ослабли ли звенья, не подъела ли ржа. Многие прочищали от порохового нагара запалы, вставляли в пистоли новые кремни, точили наконечники стрел, сулиц и копий, сайдачные и заголяшные ножи, рубили свинец. Десятские раздавали запасное оружие, досыпали кожаные гаманки порохом.

В предчувствии схватки одни бежали к отцу Ефиму исповедоваться, но и Фролку не пропускали, хоть и расстрига он, но уставы православные знал; другие прятали под рубахи грамотки – от стрел и сабли заклятие; иные, по простоте душевной, приставив к пеньку образки, бились о землю лбами, приговаривая: «Пресвятая Пречистая Богоматерь и вы, святые угодники, напустите на меня смелость, не велите лечь костьми в проклятой бесерменской стороне…»

В семьях служивых тоже не смыкали глаз. Бабы рвали полотно на полосы – будет чем раны перевязать, доставали из погребов соленья да копченья, месили тесто, готовили снедь впрок – до готовки ли будет во время сражения или, не дай господь, осады? Мужики все заняты, к обороне готовятся. Вот и прибавилось бабам забот.

Но были среди них и такие, что помимо женской работы находили время насаживать железные наконечники на древки стрел, править оперение и даже сплести запасную тетиву для мужнина лука. А иной раз – и для своего. В сибирских острогах многие девки могли, согнув боевой лук, метко послать стрелу в цель не хуже иного мужика.

Поднялась над тайгой багровая луна. Налетевший ветерок взвихривал по гладкой воде буруны. На стрежне гуляла крутая волна. Затаился острог, слушая тишину. И все в округе смолкло в предчувствии близкой баталии.