Фамильный оберег. Отражение звезды - Ирина Мельникова

К счастью, его душевные страдания прервались с появлением под окнами отца Ефима – настоятеля острожной церкви, прибывшего с первым купеческим караваном. Из Тобольска его сослали в глушь за какие-то прегрешения. Впрочем, недолго пришлось гадать, в чем отец Ефим провинился перед архиереем. Он быстро обзавелся приятелем – распопом Фролкой. И теперь уже на пару с ним исправно посещал «пьяную избу» – так в остроге называли кабак. Настоятель же, соответственно сану, именовал его Капернаумом[27].

Вслед за отцом Ефимом ковылял Фролка в ветхой рясе. Оба пока уверенно стояли на ногах, и беседа по этой причине текла степенная, с налетом древности.

– Взыдем-ка, раб Божий Фрол, в Капернаум, – с величавым видом отец Ефим погладил пышную, без единого седого волоска бороду.

– Взыдем, взыдем, – мелко захихикал Фролка. – Пойдем-ка, выпьем, отче святый, по красоуле[28], стомаха ради и частых недугов.

Мирон отошел от окна. Дальнейшее все предсказуемо. Сейчас напьются в складчину. Затем вывалятся на крыльцо. И здесь десница[29]отца Ефима коснется шуйцей[30]щеки распопа.

– Сокрушу души грешников! – глаза настоятеля нальются кровью.

– Врешь, отче святый, не сокрушишь! – Фролка ловко увернется.

Отец Ефим будет наседать:

– Сокрушу. – И сокрушит, только не Фролкины зубы, а балясину на крыльце.

– Ты что, отец Ефим, дерешься? Сдурел, что ли? – распоп на всякий случай, подхватив рясу, спрыгнет с крыльца.

– Дурак ты дурак, Фролка, – вздохнет настоятель, разглядывая в кровь сбитые косточки пальцев. – Разве я тебя луплю? Я те не луплю, а добру учу…

Мирон вернулся к столу. Взглянул на высокие столпы казенных бумаг и с досадой выругался. Куда там Захар запропастился? Проворный лакей пообтерся среди казаков, пообвыкся и теперь редко попадался на глаза бывшему хозяину. Строил острог, искал кыштымские курени, охотился. Мирон тому не противился. Негоже посягать на чужую свободу, когда вокруг свободные люди. Правда, иногда у Захара просыпалась совесть, он приходил в его избу, но не для того, чтобы помочь барину справиться с затейливыми немецкими одежками, о которых тот и сам думать забыл, а посидеть за чарой вина, вспомнить беспечное детство и буйную юность. Вот и сегодня с утра Захарка обещал заглянуть, но по какой-то причине запаздывал. Может, у бабы под мягким боком заспался?

Князь мерил шагами светлицу. В съезжей избе ему не работалось. Шум, гам, суета, пропасть народа толчется. Бесконечные споры и тяжбы, прошения, челобитные, жалобы и наветы… Острожные писцы, срывая злость на недоумках, прущих в избу по сущим безделицам, строчили бумаги от темна до темна. Мирону приходилось вникать во все, что происходило в остроге и его окрестностях, отчего голова шла кругом, пропадали сон и аппетит. Тогда он закрывался в своих покоях, никого в них не допуская.

В такие дни Мирон или просто отсыпался, или занимался незначительными, но запущенными делами. А еще дозволял себе размышлять, и не только о царевых делах и казенных нуждах. В тишине перед сном вспоминалось все тайное, самое сокровенное, чем с другими он делиться не собирался. Только все тайное и самое сокровенное по-прежнему звалось Айдыной. Узнай об этом Овражный – непременно высмеял бы, и Захарка усмехнулся бы. Какая любовь, если всякая баба в остроге – девка ли, замужняя – охотно шла в руки к любому, лишь бы не бил да обнову какую-никакую справил. Им не понять, почему Мирон жил отшельником. Почему исхудал. Почему чара-другая хорошего вина не веселила, а наполняла печалью его глаза?

«Может, Айдынка порчу наслала или свое, кыргызское, заклятие наложила?» – гадали друзья-приятели, но никому и в голову не пришло, что это заклятие называлось «любовь».

Андрей вон тоже сокрушался об Олене, и Фролка втайне от всех тосковал. Но разве любовь то была? Оленка многих всласть утешила, никого не чуралась. Так что многих баб в остроге ее похищение обрадовало. Не стало бойкой соперницы, из-за которой, бывало, мужики друг друга за грудки хватали.

Но Мирон Олену не вспоминал. Другое дело – Айдына…

За окном послышался шум и вновь отвлек его от мыслей о сбежавшей кыргызке. Что-то громко кричали люди. «Огонь! Огонь!» – показалось Мирону. Неужто пожар? Он распахнул оконные створки. Увидел Захарку, бежавшего по двору.

– Что случилось? – гаркнул Мирон и бросился к выходу.

Но Захар не успел ответить. Его опередил сторожевой казак. Заорал с вышки:

– Огонь на сопке! Нешто кыргыз прет?

И застучал в доску, голося истошно:

– Тревога! Кыргыз идет! Ворота на запор!

Мирон и Захар мигом взлетели по широким всходам на стену, за ними Овражный поднялся, чуть поодаль встал у бойницы. На дальней сопке полыхал сигнальный огонь, подсвечивая низкие дождевые тучи.

– Язви тебя! – выругался Овражный. – Откуда вдруг кыргызы взялись? Или шуткует кто?

В самом деле, ближние сопки были пусты. Но, словно в ответ на его слова, с воротной башни завопил караульщик:

– Гля-а-ань! Орда с восходу!

И впрямь, из березового леска на вершине сопки показались черные точки, ну точь-в-точь муравьи на муравейнике. И поползли вниз – ближе, ближе. Вот уже и разобрать можно: низкорослые мохнатые кони, приседая на задние ноги, с трудом спускались с крутой сопки.

– Яртаулы, – определил Овражный.

– Разведка, – согласно кивнул рядом Игнатей. – Хорошо бы совсем близко подошли!

Обернулся – внизу, у всходов, топтались казаки, ждали команды лезть на стены.

– Эй, братцы, на полати бегом! – рявкнул Игнатей. – Тащи сюда фузеи да пищали! Будем от кыргыза отбиваться!

И хитрым глазом покосился на Мирона.

– Дозволь, воевода, а?

– Какой я тебе воевода? – рассердился Мирон. – Сколько раз говорено: воевода государевым указом на кормление ставится. Я всего лишь острожный приказчик!

Но Игнатей его не слушал, укладывал ствол пищали на сошки, готовился к стрельбе.

А от сопки прямо на ворота понеслись всадники, десятка два наверное. В сотне саженей[31]от острога разом подняли луки – тонко проныли стрелы. Но не долетели до частокола. Упали перед валом. И мигом унеслись кыргызы в сторону, в распадок. Вместо них выскочили другие, и снова запели стрелы. Но вреда пока не причинили.